Сзади, радостными звонами колоколов, гудела пасхальная Тверь, и Иван, сцепляя зубы и хмурясь, прикидывал, что в Торжок они попадут в лучшем случае уже после пасхального разговления. На миг, только на миг, подумалось о куличах, пироге, печеной кабанятине... Сердце подсказывало, что скачут они не к добру, и еще - что обязательно опоздают.
Влажная весенняя ночь. Сахарный хруст подмерзшего снега. Синь. Тревога. И, уже издали, заполошный, совсем не праздничный набатный звон торжокских колоколен.
Иван Федоров подскакал к воротам, занятым московскою сторожей. Конь храпел, качаясь, роняя розовую пену с удил. Сторожевые кмети, глянув на перстень с печатью, со скрипом отворили створы ворот.
- Сами не ведаем! А, вроде, торжичане вечем стали! Из Нова Города слы, дак потому...
У знакомых высоких резных ворот метнулась в сторону косматая фигура. Кинув коня на кметей, Иван рукоятью плети бил в створы ворот. Наконец робкий голос изнутри вопросил:
- Хто крещенный?
- Гонец великого князя Василия!
Калитка приотворилась ровно настолько, чтобы Ивану боком пролезть внутрь. По темному двору металась челядь. Вдруг возник режущий уши заполошный женский визг и тут же сник, верно, бабе зажали рот. Максим выбежал, на себя не похожий, без шапки, в косматой дорожной шубе, комкая свиток грамоты, частил:
- Ничего содеять не можно! Вечем стали! Идут разбивать, бегу!
Гулкие удары снаружи в створы ворот и яростный рев многих глоток досказали остальное.
- Конь у меня... - начал Иван.
- А! - безнадежно выдохнул Максим. По воротам, верно, били бревном, вышибая створы.
- Ничего не успеть! - осипло молвил торговый гость. - Передай князю...
В этот миг створы пали, и воющая толпа завалила двор. Ивана отшвырнули посторонь, разбив ему лицо. Стоя на коленях, он видел какую-то кучу перед собою, там рвали, подлинно рвали на части торгового гостя Максима, и один, уже нечеловеческий вопль его возвестил, что с ним покончено. Иван полз, по какому-то наитию, туда, в середину побоища, отбрасывая чьи-то руки и сапоги, и наконец увидел то, что ему было надобно: смятую, в крови, так и не развернутую княжескую грамоту. Пал на нее грудью, ухватив, и тотчас услышал над собою:
- И ентот московлянин? Волоки в поварню, там разберемси!
В поварне, связанные, уже сидели двое еговых кметей. Из чрева хлебной печи мрачно пыхало огнем, и Иван, рванувшись и сбив с ног крайнего мужика, глубоко зашвырнул княжескую грамоту в горящую печь. И привстал, загораживая спиною, - не выхватили бы! И получил несколько увесистых оплеух и удар под дых.
- Цьто кинул, кинул цьто?! - орал ему, тряся за ворот, какой-то мужик.
- Дорожную грамоту княжью! - отвечал Иван, сплевывая кровь. - По которой коней получали! Спроси, вона мои молодцы, подтвердят! А за то, что руку поднял на княжого посла, мало не будет!
- Тут-то ты зачем? - возразил мужик.
- Да вы же и приволокли! - выкрикнул Иван. - Пошто, иначе, мне бы тута быти?!
Мужик смачно врезал Ивану еще раз по скуле (свиток, корчась, догорал в глубине, теперь уже ничего не прочтут!), помедлил мгновеньем.
- Концять, цьто ле? - деловито осведомились у него над ухом, и у Ивана невольные холодные мураши поползли по всему телу.
- А! - непонятно возразил старшой и махнул долонью: - Максима мы вецем концяли, яко переветника, а ентих... Вони больше! Выкинь!
Тут же, ощупав карманы и отбрав кошель, его с кметями подтащили к порогу и прямо-таки выкинули в снег.
Избитые, пешие, кое-как добрались они до своих, до давешней сторожи, и, чего-то съев и чего-то выпив, разыскавши каких-то коней, поскакали назад.
Иван плохо помнил обратную дорогу. Где-то спали, зарывшись в сено, где-то меняли коней... Наверно, хорош был вид у Федорова, ежели княжеского рынду, глянувшего ему в лицо, шатнуло посторонь.
Куда-то вели. Плескали в лицо водою. С заплывшими глазами, с разбитыми губами, непохожий сам на себя, предстал он наконец перед князем Василием.
- Вина моя! - сказал. - На глазах убили! Ничего содеять было нельзя!
- Грамота где?! - По напряженному взору великого князя понял, что, попади грамота в руки торжан, и ему, Ивану, несдобровать бы было.
- Сожог! - отмолвил. Князь продолжал глядеть оцепеневшим блистающим взором. - В хлебную печь кинул! По счастью, в поварню заволокли! - пояснил Иван, не ставши рассказывать уже, как искал ее на дворе, в гуще тел, на кровавом снегу, только теперь изумившись тому, что нашел-таки!
У Василия как отпустило: опали плечи, помягчел взор.
- Точно сгорела?
- Сам зрел!
- Ну иди! - разрешил князь. - Тебе сейчас не до похода, чую. Отоспись, в бане выпарься. А ратных в Торжок посылаю тотчас! Надобно проучить! - высказал он с угрозою. И по отемневшему взору молодого князя понял Иван, что торжичанам пощады не будет.
Так началась, растянувшаяся почти на год, новая война с Новгородом.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
