– Здорово, братухи! – вошел новенький. – Короче, Чичер груз получает, велел ждать.
Никто не возражал.
– А это кто у нас? – присмотрелся привыкающими к полутьме глазами новенький. – Ба! Да это Бача! Собственной персоной! Вот радости, блин, полные штаны!
– Прикинь, Малява, перед самыми дверями ФСБ у попа его отняли, – сказали новенькому от стола. – Вот был бы номер, если б он туда попал...
Малява ничего не ответил, а только хмыкнул, прошел мимо священника, и от него остро пахнуло комбикормом. Затем подошел к Бачурину и от души двинул его под ребра.
– Что, сука, допрыгался?!
Бача ойкнул, но промолчал.
– Тебе, козел, зачем бабки давали?! – не унимался Малява и снова двинул Бачурина в живот. – Чтоб куролесил?!
Бача подавленно молчал.
– Твое дело было кадровый отбор произвести! – напомнил предпринимателю Малява. – А не понты колотить! А ты что натворил?! Тебе сказали: стукачка не трогать! Сказали, я спрашиваю?!
– Сказали... – выдохнул Бача.
– Тебе сказали, что Чичер самолично и с ним разберется, и с чекистами разведет?! Ась?! Не слышу!
– Сказали...
– А какого хрена ты этот цирк устроил?! Козлина!
Бачу еще раз, уже напоследок, двинули под ребра, он совершенно задохнулся и начал судорожно ловить ртом воздух. Малява покачал головой, отошел и присел на лавку рядом с собирающим пистолет парнишкой.
– Молодец, Малыш! – сдержанно, но от души похвалил он. – Если такой же в деле будешь, большие дела сделаешь!
– Ага, – кивнул Малыш. – Поскорее бы...
– Ничего, скоро начнем... – ласково потрепал Малыша по загривку Малява. – Эти козлы нам за все ответят! Опустили, бля, страну дальше некуда, и думают, на Руси мужиков настоящих не осталось. А вот хрен вам!
Священник насторожился. Нотки были знакомые, бугровские...
– Ничего-о... – протянул Малява. – Мы им напомним, как нас вся Европа боялась!
– Правда, что ли? – задумчиво спросил Малыш и вставил в «макаров» обойму.
– А ты думал?! – хохотнул Малява. – Мы их всех по очереди отымели: и Германию, и Францию, и Британию, и даже Испанию – везде русские гарнизоны стояли! Тыщу лет стояли! Забыли, суки, как мы ихних баб трахали! Надо напомнить!
– А нам по истории такого не говорили...
– Ясно, что не говорили! – хмыкнул Малява. – Но только ты знай, все от нас пошло. И порох, и деньги, и армейский устав – это все мы первыми придумали! А Европа у нас украла. А историю давным-давно переписывать надо. Целиком. Наизнанку! Чтоб не как им нравится, а как нам, настоящим русичам! Ты понял?
– Понял, – равнодушно кивнул Малыш. – Но первым я все равно физрука замочу.
– Дурак, – серьезно возразил Малява. – Потому что я же тебя первого и шлепну, если против дисциплины пойдешь. Замочишь своего физрука, не боись. Но не первым, а когда скажут. Усек?
Малыш молчаливо принялся разбирать пистолет.
– Усек?! – повысил голос Малява.
– Усек, – нехотя признал Малыш.
– Вот это другое дело... – удовлетворенно хмыкнул Малява. – А если забудешь, что с нарушителями дисциплины бывает, то Бачу вспомни... Лады?
– Лады, – скривился Малыш, но на Бачу взгляд все-таки кинул.
Отец Василий стремительно анализировал. То, что из шести человек армию отслужили только двое, он уже видел. Чувствовал. На Маляве лежал явный отпечаток «незаконченного высшего» и острого комплекса неполноценности, отсюда и страсть к радикальным идеям и теоретизированию. Скорее всего, Маляву и в армию не взяли по... медицинским, скажем так, показаниям. Малыш просто запутался. Еще двое слушали Маляву, открыв рот, но они не опасны. Не слишком опасны...
По-настоящему серьезную тревогу ему по-прежнему внушали те двое, что взяли его прямо дома. Эти не просто служили, они явно служили в «горячих точках». И, кажется, это им пришлось по вкусу...
Священник видел таких превеликое множество. Специфический опыт «общения» со смертью рано или поздно накладывает на человека неизгладимый отпечаток, но некоторые как-то с этим справляются, а вот для других пережитое становится настоящим наркотиком, вкушать который хочется снова и снова. То ли из-за ставшей хронической привычки к повышенной дозе адреналина в крови, то ли и впрямь здесь поработал сам нечистый... Кто знает?
Одно ясно, этим двоим давно наплевать, за какие идеи они борются и какие цели преследуют. Потому что чувство близости к смерти, сначала к своей, а потом и к чужой, этот острый восторг изнутри, преломляющий все твое бытие, становится главной и непреодолимой ценностью, практически самоцелью.
Понятно, что когда-то и они боялись смерти, а потом с ними произошло то, что отец Василий однажды пережил и сам. Тогда, еще в Афгане, у них подстрелили взводного, и решения приходилось принимать не по приказу извне, а по внутренней готовности его принять. Только поэтому и произошло то, что отец Василий, а тогда еще Мишаня Шатунов, назвал для себя «преодолением». Он словно перешагнул через невидимый рубеж и сразу, буквально в тот же миг, ощутил, как изменился мир вокруг него. И сам он стал иным...
