Здесь повсюду было сухо. Очевидно, что если когда-то в руднике и журчала вода, просочившаяся сквозь каменные своды и стены, то она давно слилась куда-то по наклонным плоскостям штолен. Может быть, ушла туда же, в Воскресенский рудник. Изредка только слезились горные породы, но не было слышно громкого рокота ключей, глухих ударов воды, падавшей вниз, в пасти каких-то прослоин, которыми так были богаты рушившиеся штольни. Когда рабочие подошли к шахте, вверху, в ее отверстии серел рассвет. Очевидно, отсюда до земли лишь несколько шагов.
– Как же, братцы, подняться тут?
– Лесенки погнили, только, видать, стоят еще.
– Хорошо стоят, а как не сдержат?
– Вот что! – заговорил штейгер. – Нужно кому-нибудь одному идти попытаться доверху. Он пусть даст знать в деревню. Где старик-то?
Но старик следовал неотступно за своим призраком. На его глазах Христос поднимался вверх по лестнице. И Иван не оставался внизу. Ему уже было не до товарищей. Он даже забыл о них. Только чем выше цеплялся он по старым бревнам, тем больше и больше охватывала его усталь… Опять прежняя слабость возвращалась к старику. Ему казалось, что вместе с ним из шахты поднимаются вверх знакомые, давно забытые образы. Теперь уже он не мог бы дать себе отчета: живые это или мертвые вернулись к нему. Мать его… те же коты на ней, что торчали тогда из-под земли. Тот старик, что ласкал Ивана, когда он ребенком бегал к нему… Ишь, и борода не изменилась, и та же сермяга на нем, с расстегнутым воротом рубахи, как прежде… Седым волосом грудь поросла, видна ему… Ласково улыбаются ему безмолвные спутники…
Все ярче и ярче отверстие шахты… Вот он уже различает в нем яркое голубое небо. Рассвет, казавшийся внизу, наверху превратился в солнечный день… А Христос подымается в нем, в этом световом пятне… выше и выше над шахтой…
Последняя лесенка…
Осеннее солнышко так горячо пригрело землю! Как будто оправилась поблекшая трава. Желтая зелень березы золотом висит в своих ветвях… Вольные пташки зигзагами чертят безоблачное небо… Горы вдали точно расправляют свои поросшие лесами хребты в теплом воздухе…
С изумлением смотрит Иван наверх. Призрак и теперь над ним, только все выше и выше подымается, манит его к себе… Мать стала по одну его сторону, старик по другую: оба пристально смотрят прямо в глаза ему…
Рудокопы видели, как дедко всходил по лестницам старой шахты.
Не слушая штейгера, они бросились по ним… Чуть не на плечах один у другого поднимались вверх – и там остановились неподвижные, сняв шапки, не смея ни одним словом нарушить великого таинства, совершавшегося перед ними. Новые рабочие, всходившие сюда, присоединялись к ним… Люди стали кругом. В центре его на земле, лицом к небу, лежал дедко, широко раскинув уже неподвижные руки. Глаза его не видели товарищей. Взгляд старика возносился все выше и выше, точно он следовал за кем-то, тонувшим уже в недосягаемой выси… Губы его шевелились, и когда штейгер наклонился к ним, чуткое ухо его уловило угасающий голос:
– Иду, Господи!.. Иду за Тобою!..
Отец Георгий Кожин навсегда покидал город. Надоели ему длинные и ровные, как нитка, улицы – с едкой белой пылью и беспокойно стучащими мостовыми, высокие однообразные дома-казармы, постоянная замкнутость – словно в четырех стенах – в площадях и улицах, загороженных отовсюду домами и высокими заборами, среди шума и стука, без далей – за город, на синеватую степь и маленькую тихую речку. И надоела ему городская жизнь – вся строго собранная в маленькие бездушные формы и безрезультатно разошедшаяся в них… Надоел постоянный шум собравшихся вместе многих людей, говоривший обо всем, что происходит на свете, но – никогда ничего не изменивший на свете… Потянуло вдаль, как тянет узника в лазурное царство весенняя степь… Потянуло к тому безграничному простору, который так часто стоял перед очами в юности, – где можно было проявить свои силы, в каких великих и необычайных формах они ни выразились бы… На свободу и дело потянуло отца Георгия… Он был еще молод, и жизнь не успела закрепить в нем близоруких и животных привычек, которые гноят человека при жизни и бесследно стирают с него печать бытия, как только крест на могиле его похилится и разрушится, и маленький бугорок земли сравняется с остальною землею и зацветет простенькими белыми цветами… Он был еще молод, и в нем теплился святой и благородный «человек». И, поэтому, когда подошел к нему порыв – оставить город и ехать «на дело», он встряхнулся весь и ожил…
