Я вернулась домой с коробкой со склада, в которой лежала целая дюжина полностью исписанных блокнотов. Коробку эту я размещаю рядом с собой на кровати и листаю блокноты, пока не нахожу старый, потрепанный жизнью черновик, исписанный мягким, полупрозрачным карандашом. Элис подходит к нему и нюхает, касаясь страниц розовым носом. Она слышит запах прежнего дома, но не понимает, где именно он прячется. Я написала его навеселе, вечером, перед тем, как мы собрали вещи и переехали сюда. И почти ничего не помню из написанного, кроме названия.
Я УГАДЫВАЮ СЮЖЕТЫ ПАПИНЫХ ЛЮБИМЫХ ФИЛЬМОВ ПО ЗВУКАМ ЗА СТЕНОЙ
Я изучаю свой почерк. Линии резко устремляются вниз, прямо как раньше наши половицы – к реке. Я всегда думала, что сочинять что-либо лучше на верхнем этаже, потому что крыша заставляет думать о высоком – именно поэтому все гении в истории писали свои творения, сидя на чердаках. Хотя им, возможно, и не помешало бы время от времени выходить на свежий воздух.
«УВИДИМСЯ В АДУ!» – вопит кто-то в папином кино, а затем сквозь стену доносится убийственный всплеск. Я добавляю в список еще один сюжет: «Челюсти возжаждали плоти Иисуса и теперь ни перед чем не остановятся, чтобы вкусить ее», – и захлопываю блокнот.
– Все, мне надо на воздух.
Лето, прямо как наше правительство, объявило режим вечного полудня. Коммендантский час призывает всех выйти из дома. Это год цикад, поэтому, когда я выглядываю на улицу узнать, какая там температура, мне в лицо нестройным роем прилетают зеленые ракеты. Их пронзительное, зазубренное жужжание наполняет небеса звуками каких-то древних технологий. Как будто на меня кричит Ветхий Завет. Я разворачиваюсь на каблуках и возвращаюсь в дом. Когда эта казнь обрушивается на Средний Запад, остается делать лишь одно:
– Тут неподалеку есть где поплавать? – спрашиваю я маму. Она ополаскивает в кухонной раковине дуршлаг, полный черники, да так тщательно, что ее рубашка на груди и на животе насквозь промокла. Согласно ее философии, если плохо мыть чернику – отравишься химикатами, а если отравишься химикатами – то умрешь на двенадцать минут раньше, чем должен был. У нее над головой начинают вырисовываться карты, ведущие к разным базам отдыха.
– Когда-нибудь была в затворниках?
Прошу прощения?
– Как грубо. Совершенно определенно не была. У меня куча друзей и меня любят по всей Америке.
– Нет-нет-нет, – говорит она, теряя контроль над шлангом и разбрызгивая воду по всей кухне. – Я про «Затворников Джонсона». Это государственный парк в паре часов к юго-востоку отсюда.
– Звучит как больница. Какой-то психиатрический заповедный санаторий.
Сверху доносится звук, похожий на страстное сношение двух машин скорой помощи, вслед за которым раздается горячий возглас одобрения моего отца: «ДА-А, ДЕТКА!» Мама смотрит на меня с тихой смешинкой во взгляде и пожимает плечами.
– Ну, может, там тебе помогут!
