– Но где она сейчас? – спросила я как-то раз намного позже, когда вся эта история начала казаться странной, незавершенной, слепленной тяп-ляп. – Когда кто-нибудь разговаривал с ней в последний раз? – По тому самому бежевому телефону, чей шнур можно накручивать на палец. Как она назвала ребенка? Никто, похоже, не знал. После того, как она исчезла, мы переехали в новый приходской дом, такой огромный, что мы все называли его особняком, и мне все время казалось, что Барби заперта в одной из его бесчисленных комнат, куда мы никогда не заходили. Меня не покидала мысль, что однажды я открою дверь и увижу ее на пороге. Но куда хуже, когда тебя преследует настоящий живой человек с ребенком на руках.
Я помню это так. Но я знаю, скорее всего, я напутала какие-то детали, я ведь всегда путаю детали, или, наоборот, подробности запомнила верно, а все остальное нет. Я набираюсь смелости и спрашиваю об этом маму. После долгожданного рукоположения семинариста мы сидим в забегаловке под названием «Орешек», одетые в платья, подходящие для посещения церкви, и анекдотично едим куриные крылышки. Я делала заметки на протяжении всей церемонии и сейчас хочу записать еще кое-что. Я в таком проницательном и продуктивном настроении, когда все вокруг напоминает мне собаку, которая поскуливает и умоляет о внимании. Я спрашиваю:
– У Барби были длинные волосы? Когда я пытаюсь ее вспомнить, вижу только ее спину. Я сижу за кухонным столом, а она разговаривает по телефону.
Мама кивает.
– Длинные светлые волосы. Она была очень красивая и правда похожа на Барби. Но она была бродячей кошкой, самой настоящей, ездила по выходным в город и снимала мужчин.
Она разглядывает бар и, чуть сузив глаза, смотрит на завсегдатая, развалившегося в углу в компании пустого пивного графина.
– Она бы и в таком месте себе кавалера нашла, ей было все равно.
– Как папа ее нашел? Он же не поймал ее по дороге в клинику, не так ли?
Я волнуюсь, что он мог буквально схватить ее за руку и не дать войти в двери, хотя и знаю, что такой поступок не в его стиле.
– О, все в нашем Движении знали о Барби, – она понижает голос, словно говорит о покойнике. – Барби была рецидивисткой.
Я повторяю про себя: рецидивисткой. Так говорят в полицейском участке, когда надевают на кого-то наручники. Мама приводит в порядок куриные косточки у себя на тарелке и запивает водой.
«Бродячая кошка и рецидивистка», – думаю я.
– Это был бы не первый ее аборт. А третий или четвертый. Живые дети у нее тоже были.
Где же они были? Где были остальные члены ее семьи? Почему именно мы стали ее убежищем, да и были ли мы убежищем?
– А с кем она всегда разговаривала по телефону?
– Обычно с бабушкой. Ее бабуля была алкоголичкой и часто звонила нам по ночам, болтая бессмысленную ерунду.
Я хочу спросить ее о том, где же была мать самой Барби, но забываю. Я хочу спросить, как звали ее ребенка, но забываю об этом тоже. Может, мама не знает или давно забыла. Когда мы говорим об этом, становимся сами на себя не похожи, и наш разговор приобретает форму мягкого допроса. На стене у нее за спиной висит плакат с изображением большеголового инопланетянина с черными глазами, и он пристально смотрит на меня.
– Ее малыш тоже жил с нами несколько месяцев, сразу после того, как родился.
Об этом я не знала, и теперь испытываю страстное желание возместить бедняжке моральный ущерб. Надеюсь, после этого он стал одним из тех добрых гениев, которые лишь изредка рождаются на нашей земле. И слышал в своей жизни «нет» только в тех случаях, когда это было ему пользу.
– Барби была не единственной. В то же время с нами жила еще одна женщина. Помнишь Марию?
Как только она произносит это имя, у меня перед глазами всплывает лицо: круглое, румяное, склонившееся над дочерью, чью головку украшали шелковистые темные волосы, похожие на обезьянью шерстку. Та женщина забеременела от какого-то лютеранского священника, тот хотел, чтобы она сделала аборт, и всячески на нее давил, вот она и сбежала к нам под кров.
– Мы действительно помогли ей, – повторяет мама. – Мы и правда сделали доброе дело.
Она улыбается той улыбкой, которой улыбается всегда, когда думает о детях.
– Я однажды сфотографировала малышей, всех троих. Не видела эту фотографию? Пол, малыш Барби и малыш Марии. На этом снимке они все сидят у твоего отца на коленях.
Да, я видела ту фотографию. На нем его униформа, воротничок, а волосы образуют черную геосферу вокруг его головы. Папа, открыв рот смотрит на малышей, облаченных в белоснежные костюмчики, и их лица куда краснее, чем после рождения. У них есть веская причина гневаться, их всех только что крестили. Я в тот день тоже была в белом платьице, и даже ничем его не запачкала.
