— Все я понимаю, — тяжело дышал Томаш, с трудом выдавливая из себя слог за слогом. Ну а Михал залыбился, не так, конечно, достойно, как полицейский, но тоже на все тридцать два, и сказал:
— Не понимаешь, потому что ты мудак, считающий, будто бы найдет свою дочку в аресте в участке.
Томаш выглядел так, словно бы набрал грязи в рот и не знал, то ли выплюнуть, то ли проглотить. От подобного рода решений иногда зависит жизнь, так что Томаш стоял так долго — с надутыми щеками и странно распахнутыми руками, будто бы держал в них два невидимых ящика — чтобы потом неожиданно выпустить воздух, стиснуть губы и усесться в машину. Михал обошел капот и уже вытягивал руку, чтобы открыть пассажирскую дверь… Но тут Томаш без слова отъехал, и вид застывшего говнюка с раскрытым от удивления ртом поправил ему настроение до самого ближайшего поворота.
Двери, еще недавно широко распахнутые, Томаш Бенер обнаружил захлопнутыми; люди же, с которыми он обнимался еще пару недель назад, теперь пропали или не отвечали на телефонные звонки. Попытка добраться до коменданта Цеглы раскололась на кусочки уже на первом этаже воеводского полицейского управления, а поиски его заместителей — еще перед дверями. Про Бенера забыли прокуроры, знакомые и те, о которых он знал лишь понаслышке, полицейские, врачи, судебные исполнители и даже дворник в суде, которому он когда-то заменил передние зубы, испорченные дешевыми винами. Все отворачивались, извинялись, что не могут, что ситуация исключительная. Тут каждый звонит с подобными проблемами, всем помочь просто невозможно, так что никто никому и не помогает.
Он пытался и вслепую: шатаясь по учреждениям и управлениям, со свертком банкнот в кармане он тщательно обошел весь Святой Вроцлав в поисках полицейского-мздоимца. Таких он нашел целую кучу, вот только стояли они слишком близко друг от друга. Урок Михала он усвоил, и теперь Святой Вроцлав пробуждал в нем испуг.
Так он ходил целый день, потратил на звонки несколько сотен злотых, постучался в пару десятков дверей, но никакие из них, если не считать собственных, перед ним не открыли. Остановившись на пороге дома, выглядел он словно чучело. Не говоря ни слова, вошел. Уселся, пялясь на телефон. Ничего не ел, зато пил.
— Только не сейчас, — попросила Анна.
Томаш глянул на бутылку «джек даниелс». Он отодвинул ее, но так, чтобы можно было легко достать. Потом рассказал о неудачном дне. О девушке, которую припугнули, чтобы узнать правду; о скандале на окраине Святого Вроцлава, о попытках сунуть кому-либо деньги. Что это за страна, что за времена, когда людям уже не нужна хотя бы копейка?
— Я так и знала, что она там. Но вот что странно… Мне казалось, что она отправится туда сама.
— Нифига ты себе надумала, — фыркнул Томаш.
— Вот только не начинай.
Ее муж схватил бутылку.
— Иногда надо. В подобные дни, согласен, нажрусь, и тебе до этого никакого дела. То есть, я хочу сказать, тебе вечно до этого дело, но на сей раз… пролетели, плыви себе. Моя дочка, наша дочка, — прошептал он, — как это, что сама пойдет?
Анна говорила, обернувшись к мужу спиной:
— Ты и вправду не видел? Как только это место появилось, я уже сразу знала. Чувствовала, что мы ее потеряем. Все глядела. Малгося, наша Малгося выглядела так, словно бы была всего лишь гостем, а наш дом, весь наш мир — только гостиницей. Что, не видишь? Не понимаешь?
Она подошла, попыталась отобрать бутылку. Но Томаш был быстрее.
— Никогда мы ее уже не вернем.
— Чушь.
— Никогда, — Анна уже не могла сдержать слез, — ты не найдешь ее, даже если будешь трезвым.
Жена оставила Томаша с раскрытым ртом, исчезла в спальне, включила телевизор. Томаш не слышал слов, один лишь шум; он сидел, катая бутылку по столу. Анна сходит с ума, об этом он знал уже давно; но чтобы сейчас, в такой вот момент поднимать руки вверх? Он выпил из горла. Все это какая-то хрень, Малгосю похитили, в противном случае она никогда бы не попала, в этот, как там его, Святой Вроцлав, так что Анне следует хорошенько подумать, прежде чем ляпнуть подобную глупость. Место Малгоси одно. Дома. Здесь, в этом доме. Весь остальной мир может быть ошибкой. А вот дом — никогда.
Он поднимался и снова садился, размышляя над тем, что необходимо сказать Анне. За дверь все так же бубнил телевизор, Томаш слышал, как Анна крутится у себя, но, подойдя к двери, выяснил, что та закрыта на замок. Тогда он постучал, затем стал колотить.
— Ты там жива? Дверь открой!
В ответ Анна только буркнула:
— Иди уже.
Томаш дергал за ручку, даже пытался выломать двери, но те открывались наружу. Так что сейчас он мог лишь колотить кулаками и орать, пока сосед напротив не начал молотить палкой в стену. Услышав это, Томаш решил орать еще громче — что все ошибаются, тем более, те, что хотели бы видеть его в заднице, или те, что талдычат всякую чушь, а вот он, Томаш, найдет свою дочку, раз, потому что он ее любит, а два — докажет всем, какие они придурки. Он орал и колотился в двери, пока не выбился из сил. Поначалу он перестал вопить, а потом и стучать в дверь.
