Ничего необычного, что могло бы разбудить Микулу, казалось, не произошло. Вверху, высоко в небе, пас свои отары больших и малых звезд месяц, на нем темнел знак Перуна – воин с копьем-трезубцем. К месяцу подкрадывались тучи -злые силы – и уже закрывали его. Но он плыл по небу справа и казался посыпанным серебристым пеплом.
Под лунным светом по всему полю дотлевали огнища, откуда-то издалека доносились голоса стражи, вокруг Ми-кулы вповалку и порознь, часто ногами в разные стороны и положив голову друг другу на плечи, почивали русские вой.
Одни спали спокойно, тихо, будто задумавшись, другие -тревожно, и из их уст вырывались отрывистые слова.
– Ладо! Ла-а-адо! – страстно шептал один.
– Матушка! Отче! – бормотал во сне другой.
Микуле стало почему-то страшно, по спине пробежал холодок, и, сунув руку за пазуху, он нащупал оберегу, которую взял из дома, уходя на брань. Когда становилось на сердце тяжело, Микула всегда касался рукой Мокоши. Вот и сейчас он медленно вытащил ее из-за пазухи.
Серебряная с прозеленью Мокоша лежала на его широкой ладони – с темными глазами-точечками, вытянутыми вдоль тела руками, короткими ножками, такая простая, но таинственная, родная, а подчас и страшная.
– Помоги мне, Мокоша, помоги! – прошептал Микула. Вдруг он услышал за собой шорох и, обернувшись, увидел сидящего на траве воина, который смотрел на месяц.
Микула узнал его – он был из их десятка. Раньше Микуле не приходилось с ним перекинуться словечком, но сейчас, обрадовавшись, что он не один бодрствует в эту лунную ночь в огромном стане, Микула тихо спросил:
– Не спишь, человече?
– Не спится, – ответил тот.
– А откуда ты?
– Из Новгорода.
– Долго, верно, ехали?
– Не очень… Зимой выехали, к весне прибыли. Все реками да волоком. Паводком, сам знаешь, быстро.
– Тогда скажи, человече, – спросил Микула, – как тебя звать?
– Радышем, – ответил воин.
– А меня Микулой.
– Добре, – промолвил Радыш и впервые улыбнулся. Помолчали. Где Новгород, где Киев, а вот сидят рядом в стане среди поля. Этим двум воинам было о чем подумать и потолковать!
Поглядев на белую сорочку Радыша, на его широкий кожаный пояс, Микула тихо промолвил:
– Ты, видать, из гридней князя, а может, и боярский сын? Радыш рассмеялся, но тихо, чтобы никого не разбудить.
– Куда нам до гридней, – сказал он, – а тем паче до бояр! Они, брат Микула, в шлемах, в броне да со щитами, а у меня сорочка да пояс. Может, потому, что сорочка чистая?
– Да нет, Радыш, что ты! Просто к слову пришлось. Микуле стало неловко – перед ним сидел такой же простой человек, как и он сам, но именно это всколыхнуло в его груди что-то теплое, и он спросил:
– Как у вас в Новгороде?
– Так, как и всюду…
– Платите дань или как?
– Раньше платили, – откровенно признался Радыш, – и очень худо было: ведь к нам, Микула, приезжали за данью и свои князья и киевские, а из-за моря налетали на города и веси варяги. А теперь дани нету…
Радыш умолк, но видно было, что сказал он не все, о чем думал.
– А как же теперь, без дани? – шепотом спросил Микула.
– Еще труднее… Урок да устав…
– Значит, и у вас посадники?
– И у нас, Микула.
– И тиуны?
– Конечно…
– И вирники наезжают?
– Наезжают. Даем и вирникам, и тиунам, и посаднику, и волостелину, и князьям.
– Что-то месяц затянуло, – заметил, поглядев на небо, Микула. – Злые силы и на земле и на небе. Видишь, темно как и холодно стало.
И, пододвинувшись ближе к Радышу, Микула спросил:
– Значит, не выдерживают закупы, холопы и прочие смерды?
– Не выдерживают. Купы берут, а вернуть нечем. Закупов бьют розгами и обельными холопами делают.
– И тебя били? – едва слышно произнес Микула.
– Били… – так же тихо ответил Радыш.
– Так скажи: куда мы идем? – спросил Микула и, придвинувшись еще, сел вплотную к Радышу.
Радыш, казалось, не удивился вопросу. Он сразу ответил:
– Может, Микула, потому и идем, что очень трудно. Но ответ не удовлетворил Микулу.
– Осаждают нашу землю, – продолжал Радыш. – Раньше дань платили, а теперь урок, устав. А для чего? Ром ей идут с запада, юга, востока, наседают с трех сторон, чтобы брать дань, сделать нас холопами. А я, Микула, холопом ромеев быть не желаю и не буду. Лучше уж в воду… А князья наши -что ж, им тоже нелегко: надо иметь города, дружину большую, лодии… Вот и платим оброки да уставы…
Помолчав, Радыш закончил:
– Потому мы, Микула, и идем! Русскую землю боронить. Ромейскими холопами быть не хотим. А коли разобьем роме-ев, может, уроки да уставы отменят. Как полагаешь, Микула?
– Думаю, Радыш, что разобьем ромеев… И тогда мы уже платить такие уроки и уставы не будем.
На этом беседа оборвалась. Микула, притворившись, будто хочет спать, сладко зевнул. Они улеглись рядом, и Радыш тотчас заснул.
А Микуле не спалось. Он долго лежал с закрытыми глазами, потом осторожно приподнял голову, оперся на локоть и снова сел.
В небе по-прежнему, только чуть пониже, плыл месяц, облака растаяли, и знак Перуна виден был теперь отчетливее; серо было в поле, вокруг лежали люди.
