А народ тащился. Мужики все здоровые, один брутальней другого, а то и дело слезу пускают от избытка чувств.
Спев ещё одну песню, парень отставил гитару, и пьяно улыбаясь, замотал головой.
— Всё мужики, я пас. Не могу больше, горло болит, и пальцы в кровь уже стёр. — повернул он руки ладонями вверх.
А меня тем временем заметил Лёха.
— Здорово Пионер! Ты откуда взялся? — подошёл, пошатываясь, он.
— Оттуда. — показал я на вход.
Леха напрягся, соображая, и чуть стормозив, кивнул, подтверждая что никак иначе я появиться не мог. Потом сгробастал со стола чей-то стакан, наполнил его, и передал мне.
— Давай, не чокаясь, за пацанов!
Я выпил.
— На гитаре умеешь чо? — внимательно проконтролировав процесс выпивания, спросил он.
Я скромно ответил что умею, но давно не практиковался, что было абсолютной правдой. Гитарой я увлёкся уже под конец жизни, и играл так, по наитию. Ни нот, ни премудростей никаких не знал. Слух есть, голос тоже, вот и бренчал по блиндажам когда попросят.
Репертуар примерно как у парнишки этого, только в соответствии со временем, разумеется. Ну и так, хиты некоторые мог напеть, того же Цоя например.
Основательно набравшийся Леха схватил гитару, и бережно, словно ребенка, протянул её мне.
«Ну что, вот он, твой звездный час, Дима Иванов» — с ухмылкой подумал я, сжимая гитару в руках.
Взял, примерился, и чутка поперебирав струны — гитара оказалась расстроена, наиграл простенькую мелодию.
Внимания никто не обратил, даже Леха, услышав моего «кузнечика», махнул рукой и отвернулся.
Но я не сдался. Потыркавшись минут десять, наконец смог почувствовать инструмент, и уже не стесняясь, выдал на одном дыхании:
Результат превзошел все ожидания. До меня, когда пел паренек, в зале стоял гомон. Афганцы выпивали, переговаривались меж собой, ну и вообще вели себя как в ресторане, где музыка это фон.
Сейчас же они слушали. Все без исключения, молча, не произнося ни слова.
Закончив играть, я поднялся, и попытался передать гитару появившемуся рядом хозяину инструмента.
— А ещё можешь? — отчего-то грустно спросил тот.
— Могу. — ответил я, и пробежавшись по струнам, выбрал ещё одну «нейтральную» вещь, мысленно попросив прощения у Коли Расторгуева.
Я играл опять в полном молчании со стороны зрителей, но когда дошёл до «комбата», следующий припев мне уже подпевали.
Подпевали нестройно, но с чувством, особенно в конце, когда немного подучили слова.
После Любэ пришла очередь Цоя, потом я спел пару песен из Наутилуса, ну а когда перешёл к «окопным», из той, пока ещё не состоявшейся войны, меня едва на руках не качали.
Да, афганцы были поголовно пьяные, к моменту моего триумфа уничтожив почти все свои запасы. Но даже будь они трезвы, в той атмосфере в которую они сами себя погрузили, эффект был бы таким же.
— Работа? — утром следующего дня, опохмелившись, переспрашивал Лёха.
— Да, серьёзная, и очень опасная работа. — подтвердил я.
— Опасная? — переспросил он.
— Очень. — подтвердил я.
— Мы готовы. — массируя виски в попытке избавиться от головной боли, неожиданно согласился Лёха, но к серьёзному обсуждению мы перешли только к обеду на общем — из тех кто остались, собрании.
