Необычайность подвига св. Авраамия и перенесенных им гонений ставит пред нами вопрос о их источнике. Биограф его св. Ефрем неоднократно подчеркивает, что преподобный стал жертвой смоленского духовенства. Его ученость и дары пастырства противополагаются "невежам, взимающим сан священства". На суде "князю и властителем умягчи Бог сердце, игумном же и ереем, аще бы мощне, жива его пожрети". Вот почему и наказание (смерть) постигает только попов и игуменов. Позднейшее примирение Авраамия со св. Игнатием заставляет автора по возможности смягчить роль епископа в этом злочастном процессе: он представляется скорее жертвой и орудием "попов и игуменов". Но автор не пожелал скрыть остроты конфликта между святым и огромным большинством духовенства и драматически развил этот конфликт в житийную "пассию" ("терпение"). Какие же мотивы предпол гает он у враждебной партии?
О многом читателю приходится лишь догадываться. Некоторые из приводимых мотивов носят корыстный или человечески - мелкий характер. Вспомним, что к Авраамию стекалось из города множество народа, - он был для многих "отцом духовным". Отсюда понятны жалобы священников: "уже наши дети вся обратил есть". На этой почве вырастает клевета: "инии же к женам прикладающе". Но важнее и интереснее другая группа обвинений: "овии еретика нарицати, а инии глаголаху нань - глубинны книгы почитает... друзии же пророком нарицающе". Еретик - пророк - читатель запрещенных книг - эти обвинения относились к самому содержанию его учения. Оно смутило и его игумена, столь ученого и первоначально столь расположенного к нему.
Каково было содержание его необычного, смущающего учения, об этом можно лишь догадываться по кратким намекам жития. Оно, конечно, имело отношение к спасению, - святой Авраамий проповедывал грешникам покаяние, - и с успехом, "Мнози от града приходят... от многых грех на покаяние приходят". Но одно духовни-чество или нравственная проповедь не могли бы навлечь на Авраамия обвинения в ереси.
Ефрем неоднократно говорит о "дарах слова Божия, тнных от Бога преподобному Авраамию". "Дасть бо ся ему благодать Божия не токмо почитати, но протолкова-ти...якоже ничтоже ся его не утаит божественных писаний". В облости экзегетики св. Писания (темных, таинственных мест) опасности и подстерегали смелого богослова. За эту свою экзегетическую проповедь, он по его собственным словам, "бых пять лет искушениа терьпя, поносим, бесчесствуем, яко злодей". Ефрем дает нам нить и для того чтобы нащупать основной богословский интерес Авраамия. Смоленский инок был не только ученым, но и художником. И о двух иконах его письма не случайно говорит биограф: "Написа же две иконы: еднну страшный суд второго пришествиа, а другую испытание въздушных мытарств". Воспоминание о них наводит автора на страшную память о том, что он на своем местном говоре называет "чемерит день", "егоже избежати негде ни скрытися, и река огнена пред судищем течет и книгы разгыбаются и Судии-седе и дела открыются всех... Да аще страшно есть, братье, слышати, страшнее будет самому видети". В тех же мыслях и настроениях застает святого смертный час. "Блаженный Авраамий часто собе поминая, како истяжуть душу пришедшей аггелы и како испытание на воздусе от бесовских мытарств, како есть стати пред Богом и ответ о всем воздати и в кое место поведут и како во второе пришествие предстати пред судищем страшного Бога и как будет от Судья ответ и како огньная река потечет, пожигающи вся"... Здесь опять нас поражает конкретность образов, художественная наглядность видений... Нельзя не видеть их внутреннего родства с "метаноическим" типом аскезы. Детали этих видений не сводимы к Апокалипсису или к книге пророка Даниила. Но оне целиком вмещаются в обширную святоотеческую и апокрифическую литературу эсхатологического направления. Так подробности Страшного Суда все находятся в знаменитом слове Ефрема Сирина "На пришествие Господа, на скончание мира и на пришествие антихриста". Классическим источником для мытарств на Руси было греческое житие св. Василия Нового, в видениях Феодоры. Но тогда откуда же гонения на Авраамия, откуда обвинения в ереси?
Мы уже понимаем, почему его называют, глумясь, пророком. Эсхатологический интерес, направленный на будущее - вероятно, чаемое близким - срывает покров с тайны, пророчествует. Но вот другое обвинение: "глубинные книги почитает". Оно указывает, что заподозрен был самый источник этих пророчеств: греческая эсхатологическая традиция. И может быть, не без основания.
