— Антонин!.. — рекомендуется монах. — Еще недавно жили, — продолжал он. — Вон, видите, на гладкой совсем скале, что над пропастью нависла, как бы малое логовище звериное. Кажется, на крыльях только и можно туда подняться. Ну а тут пустынник спасался. Прочтите о нем, в описании нашей обители есть рассказ архимандрита. «Трудно поверить, если бы мы сами не были тому свидетелями, что тут жил, даже при нас, тайный отшельник, и мы около полугода о том не знали. Удивлялись только, что устье пещеры этой было черно, и видали иногда как бы струю дыма, из него исходившую. Однажды подстерегли, впрочем, человека, но он тотчас скрылся во тьму своего логовища. Я сам пришел сюда и стал умолять неведомого раба Божьего выйти из его вертепа, дабы не навлечь неприятности только что зарождавшейся обители, если в ней будут скрываться неизвестные люди. Долго не было ответа на мои увещания, как вдруг, к общему изумлению нашему, внезапно явился из устья пещеры сухой, изможденный человек, еще не старый, в одной сорочке. Легко перепрыгнул он через пропасть, из своей пещеры, на острие противолежащего утеса, влез на наш балкон и, молча поклонившись нам, удалился. Так и не узнали кто он».
Чем это не отшельник Фиваиды? Чем не подвижник первых веков христианства в Палестине?
Глядя на эти белые вершины, действительно поверишь тому духу уединения, который, под этим афонским небом, объемлет пустынножителя святогорского. Не захочется самому вниз, к этим кучам муравьев, что суетятся там, в непрестанной заботе о прибытке, что мучаются и волнуются тревогами о медном гроше. Эти скалы, впрочем, и на окрестное крестьянство действуют так же. Однажды, возвращаясь от утрени, монах заметил на одном из остроконечных утесов, самом высоком, как будто человека «с развивающеюся от него хартиею».
— Меня объял ужас. Не мечтание ли бесовское! — объяснял монах.
Спрашивает у келейника, а тот весь бледный… Тоже, значит, увидел.
Братия на другую, доступную скалу двинулась. Подошла поближе. Видит, стоит на той ближнего села мужик, одержимый лунатизмом. Как он взобрался — никому невдомек. Приступу ниоткуда! Сперва он стоял, потом сел, так что из-под него камни посыпались. Стал громко кричать: «Ожидаю благодати свыше», а по ветру развивалась длинная «разрисованная хартия», которую он повязал себе на шею. Боялись назвать его по имени, чтобы не очнулся и не упал в пропасть. Принесли шесты и веревки, дабы его спустить как-нибудь. Через полчаса он очнулся и, в ужасе схватившись за скалу, стал вопить и умолять, чтобы его сняли. Кое-как добросили ему веревки, которые он обмотал за вершину скалы и спустился оттуда с чрезвычайной опасностью.
— Я до сих пор не понимаю, как он мог влезть туда, прибавил монах. — Только птице доступно.
Мне самому казалось, когда я смотрел отсюда вниз, что над всею этой гладью воздушный корабль несет меня в синеве теплого воздуха. Вот-вот надвинется он на Донец, оставит его за собою.
И голова кружилась и в висках стучало.
Вниз отсюда идут крытые галереи. Кое-где они лепятся по каменной породе. Направо и налево щелятся черные трещины. Грузин попался нам навстречу. Как он попал сюда? Молится на каждый крест, кланяется чуть не в каждое окно святыням обители. На камне держатся кое-как громадные деревья. Корни разбросали по щелям. Трескается камень под ними. Темная чаща заслонила солнце. Точно в царстве изумрудного блеска идем мы назад. Навстречу артель тульских рабочих. Туляки разинули рот и дивуются.
— Ах, ты, Господи! Монашки-то, монашки… Где прилепились, а?
— Чудеса.
— На воздусях. Примерно, как птица. А?
— Что уж…
— Куда вы, братцы, пробираетесь?
— А на Украйну. Найматься… Робя!.. Во ён какой!
— И зверя же лютая!
— Съист он ее?
— Как не съист. Читай-ко!
— Святая мученица Перепетуя.
— Ну, на то она мученица, чтобы зверь ее съил. Это уж так, братцы, положено. Без этого тоже не обойдешься.
— А других калеными щипцами! Я тоже, робя, видал.
— И калеными. Не то, что ноне… Ноне больше в морду влетает!
— Претерпевый до конца — спасется! — гудит издали бас монаха.
Посмотрел и я на картину, которую разглядывали туляки, и, не взирая на святость места, засмеялся. У льва пробор на боку и виски вперед зачесаны. Оказалось, что это видение св. Перепетуи. Дальше — христиане, отданные на съедение диким зверям: львам и тиграм; в этой же компании преспокойно прогуливается корова! Под картиною надпись, ни с того, ни с сего: — «Узкие врата и тесен путь, вводяй в живот, и мало их есть, иже обретают его. Так узка и прискорбна добродетель. Все мы должны блюсти себя опасно, чтобы не угрыз нас, прелестный змий, то есть гордость, невоздержность, чревоугодие, лакомство, пианство и блуд! Сии прелестныя страсти змиевы — суть власти, и различные крюки — суть грехи. Всяк сам себя блюди и, с помощию Божиею, по златой лестнице в рай иди. А кто полезного вам желает, о том Бога молить подобает».
— Вот так грамота, братцы! — восхищались туляки. — Ишь ты, какой?.. — тыкал один в прелестного змия.
— Времена были.
— Ноне, брат, хуже.
— Ну!
— Что змий! Перекстился — и нет его! А ты вот откстись-ко от станового.
