При всем великом соблазне побыть хоть минуту святым отцом, я их разочаровываю, и они сползают вниз. Где-то далеко, должно быть в Банном, поет петух… Крик его донесся сюда. Собаки за рекою лают. Плот по воде ползет. Кажется, так медленно. Пестрая толпа насекомых — гребцов на плоту. Ветер гонит по реке зыбь, точно пылью подергивает. Ветер и до меня добрался, обдал запахом белой акации и шумит уже дальше, в пустых комнатах виллы, заботливо приподымая чехлы с мебели, сметая пыль с углов и будя пауков, что заснули в щелях за своими паутинками.
Какой-то монах всполз ко мне на балкон. Толстый, благополучный…
— Господи благослови!
Я поклонился ему.
— Богу помолиться приехали?.. Ну что, в соборе нашем были?
— Был.
— Ну, слава Богу!
Молчание.
— Понравилось?
— Да, очень!
— Ну, спаси вас Бог!
И опять молчание. Только воздыхает да чрево свое поглаживает, щурясь, как кот, на солнце. Наконец, видимо, ему надоело безмолвствовать.
— Аще бо пойду посреди сени смертные — не убоюся зла… (пауза). Яко ты Господи со мною… (пауза). Се бо твой есмь аз… Зевнул сладко, сладко.
И опять молчание. И опять щурится на солнце.
— Женаты?
— Да.
— Суета… Неоженившийся печется о Господе… И давно побрались (на местном наречии — женились)?
— Нет.
— Оставит человек отца своего и… — Новая пауза. Видимое дело — лень человеку. — По какому ведомству службу прохождаете?
— Не служу.
— Что ж так?.. При младых летах… И предаде ся воле пославшего его, и изрекоша паки и паки… Благородного сословия?.. Так!.. Одержимы благочестием или так любопытствуете обитель нашу?.. Вы не иноверец ли? — подозрительно взглянул он на меня.
— Почему вы думаете, что иноверец?
— Так… Свободный взгляд имеете — в очах у вас препону не замечаю… Как, по-вашему, кит — рыба или земноводное, и каковым путем, имея глотку столь узкую, поглотил он пророка Иону?
— Иначе бы и чуда не было!
— Чего?
— Иначе бы и чуда не было, говорю.
— А!.. Вот оно!.. Эге!.. Скажите, пожалуйста… Точно!.. — изумился монах моей находчивости. — Господь захочет — и блоха, на что зверь малый, проглотит!.. Это я вам испытание, вроде как бы экзамен… Потому ныне благородные господа не веруют. А теперь вижу — вы признаете… Ну, спаси вас Господь! Так-то лучше. Да тихое и безмолвное житие поживем, во всяком благочестии и чистоте… Местоположение наше вы как?.. одобряете?
— Места чудесные.
— Точно, предивно; гора — и на горе монастырь Была пустыня мертвая — и нет ее… По слову пророка: «да возвеселится и да цветет, яко крин…» Вы мне понравились, я к вам благожелание питаю… Будете в обители — спросите Серапиона. Иеромонах Серапион. Ну, Господь с вами!
И опять тишина кругом, только скрип Серапионовых сапог доносится из сада.
Отсюда видно, сколько работы парому. Толпа за толпой стекается к монастырю. Белые свитки хохлушек ярко блестят на солнце вперемежку с коричневыми кафтанами. Тем не менее, несмотря на обилие народа, крестьянин здесь далеко не так религиозен, как на севере. У ворот обители покуривают трубочки. Ругань иногда висит в воздухе. Даже рабочие на пароме попыхивают табаком. Монахам запрещено, а богомольцы — вовсю. Вон лодчонка внизу наткнулась на палью и завертелась. Сунулся гребец в другую сторону и наткнулся на корчу.
— Какого стиля эти колонны, по-вашему?
Обертываюсь — неугомонный отец Стефан.
— Коринфского, полагаю.
— Почему не иные какие? Может, и иные, а? — не воздержался он, чтобы не попробовать заспорить. — А вот что! Я за вами… Вы желали нашу лавку посмотреть.
— Ну.
— Пойдемте. Я хотел отсюда с балкона снять фотографию, да камер-обскура мала.
— А хорошо бы.
— Еще как! Целый альбом видов святогорских можно бы составить.
Мимоходом зашли в булочную. Арендует ее мирянин. Хлеб продается скверный, маловесный.
— Что вы монастырю платите?
— Плачу 100 рублей в год. Плачу-то малость.
— Отчего же у вас хлеб плохой?
— Контрахтой связал себя. Должен не иначе, чтобы муку у монастыря брать. Мне и дают; только вместо семи рублей за четверть — тринадцать дерут монахи. Потому и хлеб не хорош, и дорого.
Благодаря этому, а также и отсутствию конкуренции, богомольцы не могут добыть порядочного хлеба, платя притом за трехкопеечную булку вдвое.
— У нас, в Харькове… — протестует богомолец.
— Ну, что там у вас! Иди, иди, за место у нас деньги берут, гонят его из булочной.
— Чего ты! — усовещивает богомольца встречный монах. Не стыдно ли! Ты разве чреву угождать сюда пришел. Претерпевай глад… В кои-то веки в обитель зайдешь, да еще смутьянишь… То не хорошо, другое дурно. А ты пойми, может, булка и не вкусна, да на ней благодать и благословение обители почиют. Ты, брат, по-своему у нас не прикидывай.
