В конце концов оказался он здесь. Место тихое. Беленький монастырский корпус с зеленой металлической крышей. Ни стен, ни башен. Только купол над храмом да колокольня со звонницей выдают его принадлежность к церкви. А так — прямо санаторий в лесу. Кстати говоря, в советское время этот монастырь и был отдан сначала под санаторий. А потом долго служил турбазой, с которой делались длительные вылазки на природу.
Но пришли иные времена. И турбазу вернули церкви.
Вид отсюда, особенно с колокольни, великолепный. Сплошь лес и реки. Народ мирный. Обитель тут отвечает за все. Окрестные жители ходят в монастырский храм — молиться, причащаться, исповедоваться. И эта тихая, однообразно-монотонная жизнь убаюкала. Что в мирской жизни сущая мелочь, здесь — событие.
Закончив свои служебные дела, Анатолий направился в братское общежитие, чтобы проведать старичка-монаха, который доживал последние годы здесь в тишине.
Бывший капитан, во время войны разведчик, он мирно коротает остаток лет в этих краях. И беседы с ним для отца Анатолия важны в смысле понимания жизни и Божьей воли.
А старичок интересный. Такой, как будто откуда-то из русской народной сказки вынырнул — старичок-боровичок. По имени Лука. С очень умными и чрезвычайно глубокими глазами. И бесконечными историями и присказками, которые он неторопливо, слегка заикаясь, рассказывает отцу Анатолию или забредшим послушникам.
Всегда он всем доволен. Ни на что не ропщет. И как кажется Казакову, ведет жизнь уж слишком простую и какую-то, как определил для себя отец Анатолий, «травяную». Дадут поесть — поест. Скажет спасибо. Забудут — тоже не обидится.
И за все, за любое, даже малейшее для себя услужение все время благодарит Господа Бога. Повторяя раз за разом: «Слава Тебе, Господи!»
Отец Анатолий, примеряя на себя будущую, маячащую где-то там, далеко за горизонтом, старость, думает, что он таким вот божьим одуванчиком вряд ли будет. А будет, судя по всему, он дедом ворчливым и требовательным.
От этого старичок Лука кажется ему еще более притягательным. Хочется ему понять, таков ли он на самом деле — безропотный и смиренный. Или все-таки где-то там, в глубине души, не остыли еще желания. И, стало быть, не святой он человек. А притворяется.
Но такой «удачи» ему пока не выпадает. И сегодняшний разговор с дедушкой Лукой все о том же. О военных воспоминаниях и о жизни в церкви. Так как, судя по всему, других впечатлений у деда нет.
Анатолий вошел, присел на край кровати. Спросил:
— Как самочувствие, отец Лука?
— Да уж скорей бы Бог прибрал. Надоело коптить божий свет. Устал, — тихо так ответил тот. — Ну а у вас как дела? В монастыре что нового?
А надо сказать, что при замкнутой, практически казарменной жизни в тихой обители далеко от людей любое событие из внешнего мира подробно обсуждается и оценивается. Иногда даже пристрастно.
— Да вот позавчера умерла Ляля! — заметил монах.
— Это какая? Не цыганка?
— Ну да, она. В крещении Галина.
А разговор возник оттого, что в ближайшем от монастыря селе несколько лет назад пристроился на жительство цыганский табор. И многие цыгане оказались крещеными. Стали захаживать в храм. И конечно, стали темой для пересудов. Вот и сегодня о них вспомнили.
— Померла вот она, — говорит отец Анатолий тихо. — Сразу после службы. Была у меня на службе. Исповедалась, причастилась. Я причащал. Вышла из храма — стало плохо. Мой помощник — из мирских — посадил в машину и повез домой. У него на руках и умерла. В дороге. Почему умерла — точно не знаю. В прошлое воскресенье не приходила на службу, чувствовала себя плохо. А в это решила обязательно прийти. Кто-то говорит, что у нее астма и в баллончике кончилось лекарство. Иные говорят, что-то еще было. Как-то все по-русски — безалаберно… Но поразило меня другое. Не смерть. Когда я ее отпевал, мне показалось, что цыгане разыгрывают меня. Покойница лежала, как живая. И улыбалась. Я спросил у пономаря Саши…
— Это который семнадцать лет в тюрьме провел? — уточнил отец Лука.
— Ну да! Так я его спросил: «Смотри, она улыбается?!» «Да! — говорит он. — Она же после причастия, когда приняла в себя частичку Бога». Вот так вот. Отпел я почти сотню человек. Но улыбающуюся во гробе видел первый раз.
Старец покряхтел, подумал. Очевидно, о своем.
— Единственное, чем утешаюсь, что мы не можем прибавить себе ни одного дня жизни. Правда, и убавить не можем.
— Да!
— Хотя есть такие люди, которые могут знать, — продолжил свою мысль Лука.
— Это как? — вежливо поинтересовался отец Анатолий, понимая, что сейчас последует очередной нравоучительный рассказ о чудесном.
