— Само здание на берегу символизирует сидящего Будду. Колонны перед входом, — втолковывала она Крыловой, — это четыре благородные истины.
«Ну, истины так истины». Людка была настроена скептически.
Они покрутили маленькие барабаны у входа. И проскользнули через прихожую в главный зал. Его стены были расписаны разноцветными картинами. На возвышении в центре была статуя сидящего Будды, одетого в коричневое монашеское одеяние. Слева от нее еще одна, но стоячая статуя. Блестящая, как золото.
— Это изображен основатель учения тибетского ламаизма, — не замедлила сообщить Бархатова.
Но Людка больше интересовалась самим действом, которое происходило у нее перед глазами.
Бритые монахи — молодые и старые, а один еще и в желтой шапке с гребнем на голове («Как каска у древнегреческого воина», — подумала Крылова) — держали перед собой свитки и дружно пели какой-то гимн. Время от времени один из них резко и как будто в диссонанс задушевному пению бил в литавры.
В храме было сумрачно. И таинственно. Пахло чем-то странно, мистически.
Прошло время. В какой-то момент солнце неожиданно показалось из-за туч. И засветило прямо в круглое окно дацана. Свет его попал на статую сидящего Будды с нимбом за головой. И статуя засияла, засверкала всеми яркими красками и цветами.
— Хороший знак! — заметила Бархатова.
Наконец служба закончилась. И ламы начали вставать со своих мест.
Люди-прихожане, которых, в сущности, было совсем немного, тоже потянулись к выходу.
Мария Бархатова — круглолицая, чем-то даже похожая своей короткой стрижкой на этих лам — с нетерпением поглядывала на сидящего в центре монаха. Но он продолжал свой отдельный молебен, что-то напевая в нос. Его круглое лицо с черными бровями при этом выражало какую-то странную умиленность.
— Знаешь, как ни странно, у нас в стране прижился самый что ни на есть, если говорить такими светскими словами, передовой буддизм, — пояснила Мария подруге. — Он к нам пришел из Тибета. Через Монголию. Тибетский ламаизм впитал в себя все лучшее, что было в тхераваде. И все лучшее, что есть в махаяне. И все лучшее, что есть в японском дзен-буддизме. Но главное, чем он отличается: ламы выстроили систему. Иерархию. И таким образом, сегодня тибетский далай-лама стоит во главе всемирной организации. Мировой религии.
Но Людке Крыловой, честно говоря, было неважно, что буддизм — мировая религия. И продолжает развиваться на Западе. Ее интересовали собственные проблемы, собственная жизнь. И собственная душа.
А дорогая подруга продолжала восторженно рассказывать:
— А главное — это то, что они признают: только просвещенный учитель-лама может дать ответ на все вопросы, которые могут возникнуть у ученика.
Людмила подумала: «Поживем — увидим!»
Наконец лама поднялся из позы лотоса. И двинулся на выход.
Тогда они и подошли к нему. Вблизи он показался ей тогда совсем не старым. Так, лет на пятьдесят. Хотя она знала, что ему шестьдесят восемь. Голова, как и у всех монахов-буддистов, абсолютно бритая. Нос слегка сплюснутый. А вот брови прямо-таки замечательные. Красивые. Двумя дугами. Как птица на лбу. И шевелятся.
Под ними — черные, блестящие молодые глаза с большими зрачками.
И вообще, от него веяло чем-то здоровым и добродушным.
Лама остановился. Приветливо улыбнулся. И Бархатова на правах старой знакомой представила ему Крылову:
— Моя подруга Людмила Крылова, достопочтенный лама. Я вам о ней рассказывала. — И Людке: — Это ученый лама Кирти Дершиев. Светоч знания. И опора религии.
Так они познакомились тогда. И с этого знакомства начался новый путь.
Лама предложил ей пожить в дацане. И для начала посидеть на диете, чтобы очистить организм и обдумать хорошенько свою жизнь.
Не зря же Людка смолоду была отчаянной девчонкой. Даже прыгала с парашютом. Согласилась.
Сейчас она смотрела на эту картину и ждала встречи с учителем. Так она про себя уже назвала Дершиева.
В дверь постучали. На пороге появился служка — молодой улыбчивый то ли калмык, то ли бурят. Сделал намасте:
— Вас приглашает к себе достопочтенный лама.
По лесенкам и переходам она спустились вниз. В маленькой комнате-келье сидел он. Глаза внимательные. И ласковые.
— Расскажи мне, что тебя беспокоит? — просто и в то же время душевно спросил Дершиев.
Она заговорила. И странное дело — этому, в сущности, чужому, неизвестному ей человеку она подробно и детально стала рассказывать о том, чем не делилась даже с Дубравиным. О том, что боится наступающей старости, боится потерять нынешнюю благополучную жизнь. Боится за ребенка.
— Иногда просыпаюсь по ночам. И думаю, думаю!
Он долго и внимательно, вглядываясь в ее лицо, слушал эту исповедь. И когда она наконец выговорилась, произнес:
