Если Ходячая Старость собирает отряд Восьми Призраков Йорма, это может означать только одно: демонам не поздоровится. Днем они – душепопечители Церкви на улице Бримо, любители бейсбола и вкусной пиццы, а ночью – последний щит этого мира от сил зла. Каждый из них хранит свою личную историю. Когда дело касается капризов строптивой беременной принцессы, политических игр во Дворце или угрозы вторжения Легиона демонов, они не могут оставаться в стороне. За ответами на все вопросы и разгадками мрачных тайн им предстоит отправиться в самое Пекло Огненной Геенны…
– Исповедь – первый шаг к отпущению грехов. Покайтесь в своих скверных делах, и будет прощено вам. Помолитесь Создателю, и он услышит вас. Не отвергайте Творца своего, а примите его в сердце свое.
– Я грешен, отче…
– Как и все мы. Исповедуйтесь, сын мой. Здесь вы можете рассказать мне обо всем, что вас тревожит, и клянусь вам именем Святого Лазаря – никто не узнает о прегрешениях ваших. Говорите с Создателем через меня.
В воздухе витали приятные нотки розмарина. Свечи с этими благовониями являлись неотъемлемой частью Церкви душепопечительства на улице Бримо.
– Я запутался, пастор Джозеф. Я блуждаю в темном лабиринте собственного обмана и незнания. Я не могу найти выход. Я делаю все, что в моих силах, но этого постоянно мало.
– Говорите, сын мой, продолжайте. Не останавливайтесь.
– Ноша отцовства дается мне слишком тягостно. Я не справляюсь с теми трудностями, что посылает мне Создатель.
– Каждый из нас нуждается в помощи. В жизни у всех нас наступают времена, когда мы не в силах противостоять трудностям в одиночку. Для этого и есть родные, близкие и друзья. Ты не одинок, сын мой.
– И все же я одинок, пастор Джозеф.
– Что вас так гнетет?
– Моя дочь… и ее судьба.
Их разговор являлся священным таинством. Зал Церкви этим утром оказался совсем пуст, и только робкий шепот собеседников доносился из исповедальни.
– Император Селиван Леконт? Это вы?
– Вас не обманешь, пастор Джозеф.
Пастор Джозеф, осознав то, кого он имеет честь исповедовать, внезапно замолчал. К нему в Церковь приходили разные люди, но самого Императора он принимает в своей исповедальне впервые.
– Я хотел проникнуть в Церковь инкогнито и остаться никем незамеченным до возвращения во Дворец. Но вы меня раскусили, пастор Джозеф.
– Вы не были обязаны скрываться, Ваше Величество.
– Я хотел явиться в исповедальню простым грешником, лишенным заслуг и лавров, которые получил при жизни. Ни статус, ни фамилия не должны иметь значения для вас, пастор Джозеф.
– Вы правы, Ваше Величество. Именно все так и есть. Если вы хотите исповедаться, то я с радостью приму и выслушаю вас.
– На самом деле, пастор Джозеф, я пришел просить совета.
– Совета?
– Да… Совета, касающегося моего отцовского поведения и воспитания дочери.
– Принцесса Мария? У вас с ней возникли разногласия?
– Каждый день, пастор Джозеф. Не проходит и дня, что мы не поругались или не поссорились с ней. Я чувствую себя плохим отцом. Я не хочу кричать на собственного ребенка. В особенности… учитывая то положение, в котором она находится.
Ни для кого не был секрет, что наследница престола, дочь Императора, принцесса Мария Леконт… беременна.
Вопрос о том, кто же является отцом еще не рожденного ребенка, остается открытым.
Это известие поставило жуткое клеймо на всю Императорскую семью и опорочило ее честь. Никто не винит самого Императора, ведь каждому известно о своенравности и распущенности непутевой дочери-принцессы.
– Император Селиван, не забывайте, что я не только пастор в нашей Церкви, но также, по совместительству, являюсь душепопечителем. Вы можете говорить со мной не только, как с пастором. Вы имеете полное право открыться мне, Ваше Величество. Если вам будет удобно, то мы можем открыть створки, отделяющие нас.
– Да, пастор Джозеф. Пожалуй, мне так будет комфортнее.
Пастор Джозеф открыл окошко и одернул алую шторку, отделяющих его от той маленькой комнатки исповедальни, в которой сидел Император. Сейчас же они наконец встретились взглядами впервые за все время беседы.
Император в возрасте сорока пяти лет предстал перед пастором Джозефом в черном строгом костюме, белой рубашке и с серым галстуком. Каштановые волосы Селивана аккуратно гладко зачесаны назад, волнистые локоны обрывались у самых плеч. Щеки и подбородок Императора украшала гладкая борода, сливаясь с усами. Шея, в свою очередь, полностью выбрита. На пастора Джозефа смотрели влажные карие глаза несчастного человека.
– Пастор… я никогда прежде не испытывал столь жуткой боли с тех самых пор, как скончалась Императрица, когда в очередной раз вынужден ругаться со своей дочерью.
– Никто не обещал, что бремя отцовства будет легким. Зная о вашей ситуации, я могу сказать, что ваш случай является исключительным. Если мы перейдем с вами на простой человеческий язык…
– Да! Да, пастор Джозеф! Мне бы очень этого хотелось! Прошу, говорите со мной, как с добрым другом, а не как со своим Императором. Мне очень не хватает подобных бесед! Лишь к вам я мог пойти в такой тяжелый час…
Пастор Джозеф одарил Селивана теплой улыбкой и кротким кивком.
