Продолжим цитировать воспоминания Н. Г. Козулиной-Тремсиной: «Я к Тремсиным приехала в 1935-ом году, в сентябре. В октябре они прятали одного иеромонаха из Глинской пустыни, отца Николая. Он по Ташкенту незаметно ходил, в плаще, в шляпе прятал голову. Придет, переночует, помолится с нами вместе и опять уйдет -только ночь в доме и проводил... Я с ним познакомилась, рассказала о своей семье, мы уже все в горах жили, молились сами, и церкви не было, и батюшки не было - вот так жили. Буквально через месяц о. Николай привел к нам в дом иеромонаха Серафима (Романцова). Отец Николай, он прятался, не был арестован, а отец Серафим много скитался по лагерям, какой-то канал рыл, изможденный, больной вернулся. И вот сидим за столом и думаем, куда же его деть, куда спрятать его. Будущая моя свекровь говорит: “Наденька, а что если к вам в горы его послать?” Я так обрадовалась! Говорю: “Да, там его можно спрятать”. Написала я письмо родителям, в сумочку, батюшке на дорожку - хлеба. Больше ничего у него не было, и сумочка легонькая была, так он и поехал».
Ехать предстояло далеко - в поселок Токтогул, что находился уже не в Узбекистане, а на территории Киргизской АССР (в то время это была автономия в составе Советской России). До нового шахтерского города Таш-Кумыр шла железная дорога, дальше предстояло добираться на попутном грузовике. В Токтогуле отец Серафим отдал рекомендательное письмо надежным людям, и буквально через день Григорий Козулин увез недавнего заключенного в отдаленный горный поселок Берейнок (сейчас это территория природного парка «Алатай»). Места были очень красивые и по-настоящему дикие - туда наведывались разве что пасечники. В горах можно было запросто встретить волков, медведей и илбирсов - так местные называли снежных барсов.
Первую зиму, 1935/36 года, отец Серафим прожил дома у Козулиных, а летом 1936-го ему сделали рядом со скотным двором отдельную каморку из веток и глины. Вся обстановка состояла из печи, лежанки и столика. Приходили к нему в эту хибарку по ночам: исповедовались, причащались, выслушивали душеполезные советы... Отправлял отец Серафим и службы, которые совершались в глубокой тайне. Один из старейших священников Ташкентской епархии, отец Димитрий Козулин (19352016), во время войны бывший ребенком, вспоминал, что старец Серафим «облачение прятал, тайно служил в поселке. От детей скрывали, отсылали орехи собирать, чтобы не проговорились. Говорили: “Дедушка приедет”, а что служить - не говорили. Когда приезжал в Ташкент -зимой он всегда приезжал - кто-то ему, не знаю, может быть тот же самый отец Николай, дал антиминс и ризу, и чашу, и всё - всю церковь. Он научил тетю печь просфоры. Она была бездетная, свободная, хорошо просфоры пекла. И мы служили Литургию. А петь все умели.»
Когда летом к Козулиным начали часто приходить покупатели за мёдом и отцу Серафиму стало трудно часами скрываться в каморке на жаре, кто-то подал идею выстроить еще одну хибарку - летнюю. Так и поступили. На склоне, под сенью нескольких валунов, соорудили небольшую деревянную хижину, где внутри помещался только плетеный из лозы стул, а скала заменяла собой стол. Там отец Серафим молился, читал Писание и святоотеческие книги. В праздники и воскресные дни он совершал всенощное бдение, на которое сходились местные жители - конечно, далеко не все. Еду ему приносили из поселка дети, а воду отец Серафим брал из родника, который бил рядом с его хибаркой.
«Отцу Серафиму отводили туда пару бычков, и он за ними смотрел - вроде как работа у него есть - он их пасет, -вспоминала Н. Г. Козулина. - Один раз папа понес туда кушать - это уже через много лет, как он прожил у нас. А когда в гору поднимаешься, то далеко видно этот камень наклоненный. И вот папа смотрит - батюшка молится - как в огне весь, весь в огне. Он заволновался, к земле присел и сидел, пока батюшка молился. Батюшка закончил, сел на камень, и папа тогда к нему подошел. Папа сказал мне: “Вот я тебе рассказал эту тайну, а ты молчи, не рассказывай эту тайну, потом когда-нибудь, когда придет время, расскажешь”. И я рассказала, когда о. Серафим уже от нас уехал. А как-то я приехала на каникулы с сестричками со своими, и на Петровский или Успенский пост мамочка нам напекла пирожков с картошкой, и мы к нему пошли. Поднимаемся, поднимаемся - видим, под камнем стоит батюшка, улыбается. Мы к нему пришли, он благословил, принял нас. Он мог так ласково разговаривать! Такое доброе лицо у него было! Мы его угостили, сели, я ему рассказываю: того арестовали, того расстреляли... Какое же страшное время - 36-37 годы. Он слушал-слушал и говорит: “Наденька, я и рад, что ты приехала рассказать, и не рад. Я, что приобрел, сейчас все потерял. Так жалко мне, сколько расстрелянных братьев моих иеромонахов”».
