На самом деле меня больше всего занимало то, что, имея все, что было у него в детстве и чего никогда не было у меня, он все равно решил покинуть близких и отправиться искать другую судьбу. Не знаю даже, сложись мое детство по-другому, решилась бы я хоть когда-то покинуть дом. Захотела бы? Что думать об этом, если я уже никогда этого не узнаю.
Обед закончился на удивление быстро, и я была на самом деле благодарна Монтойе, что он не просто сумел меня отвлечь от того тягостного чувства, которое я испытывала, занимаясь делом о пропавших детях, но и не задал мне ни единого вопроса о моем детстве. Потому что это бы в один момент все испортило.
Когда мы вышли из ресторана, Монтойя притиснул меня к себе за плечи, а потом, взяв мою руку, заставил обвить свою талию, делая контакт более полным. Я, приподняв бровь, посмотрела на него, но отстраняться не стала. Сытый желудок и умиротворяющие разговоры создали ощущение расслабленной легкости в душе, а волчица целиком и полностью одобряла его действия. И только упрямая, рассудочная часть меня гневно хмурилась, прямо говоря о том, что все происходит слишком быстро. Но пока явной угрозы моей свободе и откровенных посягательств на нее не было, я позволила себе расслабиться и просто идти по улице, невольно признавая, что наши тела очень подходят друг другу и даже при столь плотном контакте я не прикладывала никаких усилий и специально не подстраивалась, чтобы двигаться столь синхронно и гармонично.
Монтойя то смотрел на меня с едва заметной улыбкой, спрятанной в уголках его рта, то задирал голову в небо, довольно жмурясь. Но от нашего спокойствия не осталось и следа, когда на подходе к институту на нас в прямом смысле слова налетела съемочная группа во главе с той наглой девицей, что и в прошлый раз начала задавать вопросы о Северине. Она стала тыкать в нас микрофоном и не просто спрашивать, а буквально требовать рассказать о характере наших отношений.
Монтойя мгновенно вышел из себя.
— Пошли вон отсюда! — зарычал он. — Вы не имеете права вторгаться в частную жизнь!
— Ну, знаете, господин Монтойя, вы в данный момент находитесь в общественном месте, так что мы можем быть здесь, когда посчитаем нужным! — ядовито заметила журналистка.
Северин, не особо стесняясь, буквально снес их с нашего пути и решительно поволок меня ко входу в центр.
— Госпожа Мерсье, а как вы относитесь к другим многочисленным пассиям Северина Монтойи? — вопила нам вслед репортерша. — Ведь его репутация и любвеобильность широко известна.
— Отвали от нас, зараза! — рявкнул Северин.
— Неужели вы думаете, что такой мужчина может измениться, или вас мало занимает эксклюзивность? — В голосе уже откровенная насмешка.
Моя волчица вдруг взвилась, желая опрокинуть дерзкую суку на асфальт и заставить скулить и ползать, прося пощады. Северин почувствовал это, поэтому моментально притиснул меня к себе и прошипел в самое ухо: «Забей!»
— Господин Монтойя, лучше бы вы все же прокомментировали ваши отношения самостоятельно, а то мы ведь все равно дадим это в эфир, а вот то, что мы при этом посчитаем нужным сказать, вам может и не понравиться! — не унималась девица.
— Ага, я весь дрожу! — не оборачиваясь, огрызнулся он, и мы зашли в холл.
Все впечатление от обеда рассыпалось в прах в один момент, возвращая к жизни обычную Юлали, а не идиотку с временно размякшими мозгами.
— Давай я вечером сам за тобой заеду перед шоу, — сказал Северин у дверей моей лаборатории.
Тут же внутри что-то щелкнуло, напрягаясь.
— Разве я уже сказала, что согласна пойти? — прищурилась я.
Северин немного отстранился и посмотрел мне в глаза.
— Ты не собираешься для меня ничего упрощать, да, Лали? — усмехнувшись, спросил он.
Я промолчала, ожидая от него реакции, возможно даже вспышки раздражения. Однако он, тяжело вздохнув, попытался поцеловать меня в губы. Но я повернулась, подставляя ему щеку.
— Прости, но шоу на публику — это не мое.
— Хорошо. Если все же решишь приехать вечером — я буду рад. И кстати, эта стерва с микрофоном права — нам нужно что-то озвучить о наших отношениях, а то они не отстанут и будут копаться и писать всякую хрень.
— Я подумаю. Спасибо за обед.
— И тебе спасибо, что согласилась. Это оказалось довольно приятно. Не настолько, как было бы оказаться наедине голыми и потными, но тоже ничего. Целых полтора часа ты не говорила ничего, за что мне постоянно хочется одновременно придушить тебя и затрахать до изнеможения.
— Значит ли это, что ты готов перевести наши отношения в разряд чисто платонических? — насмешливо посмотрела на него я.
— Что? Да не дай Бог! — воскликнул Северин почти испуганно. — Лали-детка, любое хорошее поведение должно вознаграждаться, и я и не подумаю скрывать, что готов быть весь день шелковым и милым за возможность ночью оказаться между твоих ног и делать много чего грязного и непристойного.
Я открыла дверь, но Северин снова окликнул меня.
— Ты должна знать, что все они не правы. Я готов меняться. Не могу сказать, как быстро и насколько удачно. Но я готов попытаться, если ты скажешь, что тебе это нужно.
