Пестов, выйдя из-за стола, достал из буфета стакан с блюдцем и налил Косаревой чай. Бородкин молча мешал в стакане ложкой.
– Макар, повтори все, что мне сказал, – попросил Пестов.
– Обязательно. Начну с жандармов. Ротмистру Тиунову в помощники прислали корнета по фамилии Савицкий. Будет он специально ведать порядками на приисках.
– Интересно.
– По нашему уезду увеличили численность конной полиции.
– Ее и так было вдоволь.
– У инженера Захарова произвели обыск.
– Он, кажись, был помощником у Вечерека? – спросила Косарева.
– Угадала. Хотя ничего не нашли, но по приказу уфимского губернатора инженера с завода уволили и из Златоуста выслали.
– Невеселые новости, Макар Осипыч.
– Ты дальше слушай. На станции Бердяуш арестовали двух машинистов. Есть опасения, что в уфимском подполье завелся провокатор. А вот и самая плохая для нас новость. В Долматовской топографии, печатавшей для нас прокламации, неделю назад взяли товарища Фому.
– А Ваня-Образок?
– Пока, видимо, на свободе. Парнишка с головой, сумеет затаиться.
– Узнал, что было прописано в записке, которую Ваня съел?
– Узнал. Комитет приказывает соблюдать сугубую осторожность во всех наших делах. К людям внимательней приглядываться. Опасаться Жихарева. Одним словом, беречь на приисках партийную дисциплину.
– Все сказал? – спросила Косарева.
– Все.
– Хозяйке сказал об аресте Захарова?
– Зачем?
– Дружит она с Вечереками.
– Это нас не касается. Поутру, Косарева, всем, кому надо скажи, караулить Ваню-Образка и упредить, чтобы на промысле не маячил. А меня извиняйте. Пойду лягу, потому познабливает.
– Должно, остудились?
– Промок. Покойной ночи.
После ухода Бородкина Пестов внимательно осматривал Косареву.
– Чего не глянется во мне? – спросила она, улыбнувшись.
– Хмурость тебе не к лицу. Новости, прямо скажу, невеселые, но ведь мы с тобой и похуже слыхали.
– Хмурость во мне по другой причине, Лука Никодимыч.
– Причина секретная?
– Какие секреты от вас. Чать, за родного отца почитаю.
– Вот и сказывай разом.
– Душу невзначай любовью занозила. Оттого сама не своя. – Замолчав, Косарева склонила голову. Пестов, покашливая, встал и заходил по горнице.
Косарева прислушивалась к шарканью шагов, не поднимая головы, тихо сказала:
– В Бородкине моя причина.
– Так! Умеешь, Людмила, одаривать нежданностями. Сказала ему?
– Нет.
– Не девица, чтобы таиться. Должна понимать, что невысказанная любовь для женской души – отрава. А ведь ты с разумом.
Косарева встала.
– Пойду, Лука Никодимыч.
– Ступай, но про сказанное мною помни. Отрава – невысказанная любовь для бабы. Рад, Людмила, что со своим душевным теплом к Бородкину подошла. Нужна ты ему. Ступай. Спасибо, говорю, за доверие ко мне…
Уйдя от Пестова, Косарева, свернув на тропу к реке, услышала торопливые шаги. Остановились. Шаги все ближе и ближе. Косарева спросила:
– Кто это?
– Я, Люда!
Косарева почувствовала, как сильные руки взяли ее за плечи, ощутила на своем лице теплоту прерывистого дыхания.
– Напугал меня до озноба, Макар Осипович. Пошто же не лег? Ведь не можется.
– Хотел поблагодарить, что тревожилась обо мне.
– Ведь и ты обо мне думал?
– Думал. Провожу тебя.
– Не надо. Одна мигом дойду.
– Обязательно провожу. Может, скажешь что?
– Скажу. Люблю тебя, Макар Осипыч.
– Люда, милая…
Бородкин обнял Косареву, а она спокойно и твердо сказала:
– Только не целуй. Себя спроси ладом, подумав над тем, что сейчас сказал. Пойдем. Возьми меня под руку. Волнуюсь.
– Люда!
– Молча иди. Станешь говорить, задохнусь от волнения.
Посвежевший ветер упорно разгонял тучи ненастья. Небо в ярких бусах звезд. Весело лают собаки.
Взорванная неизвестными злоумышленниками плотина запруды на Серафимовском прииске заставила Софью Сучкову в сопровождении Луки Пестова прибыть на место происшествия. К счастью, взрыв запруды был произведен поспешно и неумело. Проран[15] через сутки ликвидирован благодаря дружной работе старателей, для которых вода в пруду была по ценности вровень с золотом, ибо без нее могла остановиться вся работа по его добыче, однако частичный спад воды причинил промыслу беды, залив делянки, снеся старательский инвентарь, затопив несколько рабочих казарм, нанеся значительный убыток.
Пробыв на прииске двое суток, Софья собралась уже ехать на Дарованный, но неожиданно отложила поездку из-за приезда жандармских офицеров под внушительным эскортом конных полицейских.
Встревоженная их появлением Софья была вынуждена принять нежданных визитеров в помещении приисковой конторы. Оба жандарма в мундирах, ладно пригнанных по фигурам, надушенные. На Тиунове особенно изящно сшитые тупоносые сапоги с лаковыми голенищами.
Софья сидела за смотрительским столом. Напротив нее на шатком венском стуле, заложив ногу на ногу, сидел корнет Савицкий, рано облысевший щеголь с моноклем в глазу и, несмотря на смущение девушки, пристально ощупывал ее взглядами. Тиунов, позванивая шпорами, ходил по конторе.
– Что же так внезапно привело вас на Серафимский? – спросила Софья.
– Не догадываетесь? – вместо ответа спросил Тиунов.
– Неужли взрыв плотины?
– Конечно! Но прежде всего ваше невнимание к жандармскому управлению.
