Свидание длиною в жизнь полностью

Когда ты пропала, он просил тебя найти. Он умирал – он уже слишком долго тебя не видел, хотя бы мельком.

Я пытался убедить его, что, по-моему, ты его скоро навестишь. Он вдруг стал сомневаться, любишь ли ты его, а время уже заканчивалось. Тогда я предложил отрезать кусочек сердца, который тебя любит (иногда помогает, хотя потом долго болеешь), но Генри сказал, что лучше умрёт, чем перестанет тебя любить.

Теперь его могло спасти только чудо.

Но ты не появилась.

Скоро и он исчез. Знаешь, Принцесса, когда при авиакатастрофе самолёт падает с большой высоты, то люди испаряются? Одежда, вещи, документы есть, а людей нет. Мне кажется, что мой внутренний Генри слишком быстро и сильно столкнулся с реальностью. Нет? Возможно, у него были кое-какие проблемы с воспитанием, но душа у него была благородная и ранимая. Он никогда не вытаскивал пистолет первым, всегда защищал женщин и детей, никогда не обманывал в дружбе и в любви.

По-моему, Генри было легко умирать, ведь я не сказал ему, что тебе было всё равно.

Вот такая история, Принцесса.

Всегда рад тебя слышать, видеть и читать.

P. S. мне хочется съездить в тёплые края (– Я снова хочу в Париж. – Вы там уже бывали? – Нет, но уже хотел), не могла бы ты мне составить компанию? Все твои условия заранее принимаются.

Многопалубный пассажирский паром медленно плыл по Балтийскому морю, с шумом разбрызгивая тёмно-зелёные волны и оставляя за собой широкий пенистый след. Яркие огни верхних палуб подсвечивали сгустившуюся вокруг ночную тьму, густой массой стремившуюся поглотить паром. Равномерные всплески волн завораживали одинокого пассажира, который в задумчивости стоял на палубе, облокотившись о поручни, и смотрел вниз.

В том, что недоступно проникновению взгляда или мысли, в морской бездне или в глубине человеческой души, мы невольно предполагаем нечто большее, чем есть на самом деле. Воображаемая эта глубина остаётся величиной непостижимой, подобно «чёрной дыре». Что там – скрыто, и эта загадка притягивает своей нерешённостью.

Люди схожи в том, что любой вопрос им интересен лишь на то время, пока не найден ответ. Бывает, зададут простой вопрос, ответ на который, к своему удивлению, вы не можете сразу дать. Вопрос, по своей незначительности, не должен вас заинтересовать, но с удивительным для пустякового случая упорством вы пытаете себя. А если зададут следующий вопрос, возмутитесь – давай сперва ответ говори! Узнав же ответ, тут же потеряете к вопросу интерес, да ещё добавите, мол, глупость какая. Что не помешает вам, впрочем, с удовольствием этот же вопрос другим пересказывать, чтобы удостовериться, что и им придётся над его решением потрудиться. Если же ответ так и останется вами неузнанным – весь вечер, а то и последующий день пройдёт в невольном припоминании вопроса и в попытках найти ответ.

Человек, как и загадка, вызывает интерес лишь на время его изучения, что бы он собой ни представлял. Одного познаёшь всю жизнь – столь многое в нём есть, а другого, более простого человека, узнаёшь за куда более скромное время. И хорошо, если познав, предстанет перед взором цветущий сад, а не пустырь! Человеку пустому остаётся «напустить на себя туман», чтобы дольше удержать близ себя желанный субъект, занятый его изучением…

Над морем поднялся ветер. Наш пассажир, невысокий худощавый мужчина лет тридцати, растёр замёрзшие руки, перегнулся за борт и смачно сплюнул. Почесал голову, провёл по жёстким волосам рукой и, оглядевшись, пошёл в сторону светящихся окон ресторана. Через распахнутую дверь на палубу ворвался шум голосов, женский пронзительный смех, звон бокалов, потянуло запахом варёных овощей, горелого масла и сигарет.