- Меня это не интересует, сказал я с трудом, - я люблю вас при всех обстоятельствах. - И заплакал.
Сидела передо мной живая и почти прежняя и не какаянибудь там бывшая госпожа Чупрыкина, наехавшая навестить, а губинская, не отводящая взгляда, не всплеснувшая руками при виде моих слез, та самая, союз с которой я некогда с гордостью отверг, а зачем - и спросить не у кого; сидела предо мной, не соболезнуя, не порицая; какието неведомые мне страсти бушевали в ней, а на поверхности не отражалось ничего чистая, умиротворенная, холодноватая...
- Интересно, - сказала она, - сможем ли мы вернуться к нашему прежнему разговору, когда вы немножечко успокоитесь и потеряете охоту так ненатурально пугать меня вашей раной?
Я стер слезы со щек, чтобы хозяйка губинских лесов даже на минуту не заподозрила во мне желания разжалобить ее. Имея деревянную ногу, легко ли сохранить бравый генеральский вид перед той, которую ты любишь? Но, имея деревянную ногу, можно, оказывается, превозмочь в себе слабости влюбленного и свои былые порывы и можно, оказывается, возвыситься над собою же, не продаваясь за снисхождение, хотя и это зачем? Зачем, Варвара, мы склонны так усложнять короткую нашу жизнь? Какой бес заставляет постукивать меня деревяшкой об пол, покуда ты произносишь будничные, трезвые женские слова?
- Надеюсь, - продолжала она, - вы успели убедиться, что жизнь прекраснее даже самой блистательной победы, я уж не говорю о поражении. Вдали от собственного дома победы выглядят преступлениями...
- Видите ли, Варвара Степановна, существует точка зрения, - сказал я сухо, будто над штабным столом, - что с Бонапартом необходимы предупредительные войны. Он показал, что умеет распоясываться...
- Да глупости все это! - сказала она раздраженно. Вы все объединились и обложили его, ровно волка, потому что вы не можете выносить, когда один из вас поднялся на пьедестал, и тогда вы начинаете стягивать его оттуда, воображая, что тем самым вы выглядите мировыми благодетелями, вам надо доказать свои преимущества...
- Ну, не повезло, сказал я, глупо хихикнув, военная фортуна переменчива...
Стоял июнь. Ароматы свежей травы и цветов распространялись всюду. Любимая женщина в голубом сидела рядом, и от нее исходили тепло, жар, невидимое пламя, сжигая меня, давшего себе клятву быть неприступным и чужим. Вдали от собственного дома... Вдали от собственного дома, на льдине из чужой воды - следы осеннего разгрома, побед несбывшихся плоды. Нам преподало провиденье не просто меру поведенья, а горестный урок паденья, и за кровавый тот урок кому ты выскажешь упрек пустых словес нагроможденье?
Воистину некому. Я был как все, и едва там гдето аукнулось, как я тотчас же и откликнулся. Теперь же она сидела предо мною, подобно судье, самая прекрасная из всех, расчетливая, сдержанная, не отводящая своих синих блюдец, требующая, влекущая и неспособная побороть мою торжественную клятву!
- Теперь вы сочли, что ваша жизнь никому не нужна, - сказала она грозно, - что жизнь кончена, что я ваше прошлое, да? Ведь я догадалась? И вы понимаете, что я приехала не для пустых слов, что я не из тех, кто швыряет векселями по небрежности и лени, вы даже обижены на меня, что я не придаю значения вашей ране, обижены, как ребенок, что я не придаю значения, какое вы ей определили, и это после того, как вы более трех часов просидели в сиреневых кустах, кряхтя и постанывая... Что я должна об этом думать? (Тут я покраснел, как юный паж, и, видимо, лицо мое выглядело преглупо, отчего она даже усмехнулась.)
Вечером Сонечка сказала мне с грустью:
- Она тебя любит. Я думала, что она сумасбродка, но она тебя любит. Конечно, она сумасбродка, но уж очень хороша.
- Это не тема для разговора, Сонечка, - сказал я, - отставной генерал пристроился содержанкой! Этого не было и не будет. Ты меня жалеешь, Сонечка, как мать - свою единственную дочкудурнушку, отвергнувшую притязания принца.
Варвара внезапно укатила в Петербург. Воротилась через год и снова ко мне пожаловала, как раз после смерти Сонечки. Очаровательная Лизочка бегала по дорожкам за Тимошей, и ее кружевные панталончики мелькали там и сям, и смех ее счастливый разносился по парку, а мы с ее матерью сидели друг против друга, она мне чтото выговаривала, а я шутил, кажется, чтото по поводу своей ноги: если долго стоять на сырой земле, то эта немецкая липа может пустить корни, и тогда...
Чтото в лице ее переменилось, вернее, во взгляде, както она смотрела на меня уже не с прежней неумолимостью. "Ах, сударыня, думал я, подставляя солнцу щеки, то ли еще будет... Жизнь и не тому учит..." Глаза ее были попрежнему уставлены в меня, но, казалось, стали они светлее, поголубели...
