В сумерках, распрощавшись со спасенными солдатиками, потянулись к лагерю. Возы отяжелели. Кое-какие трофеи все же успели притаиться в прихваченных мешках. Воинов теперь было девять из двенадцати, и я – их атаманша в овчине, с потускневшей короной на голове…
Чей медный лоб повинен в случившемся? Нужно им ваше равенство, подлецы, как же! Военные трофеи вам нужны, и тем и этим, и слава, и власть над другими!… Равенство… равенство… как же! Маленькие пронзительные глаза Свечина тогда еще жгли меня, мою живую рану, еще все было живо, еще не заросло, как он говорил мне зловещим шепотом: «Если вы думаете и впредь потакать своим людям, совершайте это без меня… Ваши вздорные фантазии разжигают страсти…» Это у меня-то! Он меня не так понял. Ну мало ли что вертелось в голове У двадцатишестилетней дуры, прикованной к этому человеку, что слетело с ее языка… «Да не вы ли сами, Александр Андреевич, морщились, милостивый государь, когда я заводила разговор о продаже Губина? Не вы ли, мой ненаглядный, не вы ли?… Да, да, и с людьми, и скарбом, чтобы поселиться в маленьком Ельцове и наслаждаться любовью и миром?» – «Людей продавать нельзя, Варвара Степановна. Это позор. Как, впрочем, и возбуждать их преждевременными иллюзиями…»
И, вспомнив все это, уже давнее, улетающее подобно злу, Варвара глубокой ночью ворвалась в землянку, где вповалку спали ельцовские герои, и тут густой дух самогона, лука и еще чего-то, о чем и сказать-то неприлично, остановил дыхание. Аромат бунта и неповиновения, господа, клубами вырывался из землянки и растекался по дремучему лесу! И не было никого вокруг, кто бы защитил Варвару…
И после, спустя много лет, уже в шестнадцатом, как вспыхивали черные сливовидные глаза Тимоши, когда он рисовал передо мной идиллические картины скорого блаженного братства, сотворенного грядущими усилиями его и его военных друзей! По опочининской нетерпеливой прихоти эти времена должны были открыться непременно вот-вот, незамедлительно, осененные мягким голубым взглядом государя-победителя и его кроткой улыбкой. Тимоша весь пылал, объясняя мне это, а меня охватывал ужас, когда я заглядывала в его глаза… Как горько быть прозорливой перед крушением дорогого человека!… Господь милосердный, как стыдно вспоминать!…
…Жизнь разбойничья не сладка, о Варвара! Вот, господа, иллюзия равенства, о котором вы печетесь. Эти землянки, пусть даже с лапником на полу, эти сырые жердочки и аромат преющей гнили, и скользкая погань, ползущая на тепло печи, и холодный окаменевший хлеб… Варвара-то думала, что двенадцать мужиков с ружьями сотворят чудеса, а оказалось, чудеса излишни, да и что двенадцать мужиков даже перед умирающим войском, даже потерявшим пушки и знамена, облаченным в краденые ризы? И, восхищенная их дневным геройством, она с ужасом посматривала на ружья, в обнимку с которыми они храпели, словно старалась угадать сейчас же, не откладывая, каковы их помыслы и на что ей можно надеяться завтра…
В довершение ко всему под самое утро ее разбудила Дуня.
– Матушка Варвара Степановна, Пантелей не в себе… Горячка у него…
Покуда Варвара приходила в себя, привели Пантелея. Этот Пантелей, нынче давно уже умерший, стоял перед Варварой на коленях, кланялся до полу и молча плакал.
– Зажгите все свечи, – приказала Варвара. – Напился, спать не даешь!
– Он говорит, матушка, утопленники из пруда вышли, отряхнулись и в лес ушли, – сказала Дуня шепотом.
Пантелей стоял на коленях, закрыв глаза. Слезы бежали до его щекам, и бороденка блестела.
– Какие утопленники? – рассердилась Варвара. – Какие? Какие?…
– Ну, эти, – сказала Дуня, – наши-то, которых вы велели в пруду казнить, с камнем которые…
– Подглядывал! – крикнула Варвара.
Пантелей зарыдал пуще.
– Да ты скажи, скажи, – уговаривала Дуня, – матушка не обидит. Подглядывал он, матушка, не стерпел… Да ты повинись, повинись… Он, матушка-барыня, спужался весь…
Все тот же невыносимый аромат распространился по Варвариному дворцу. Потрескивали свечи. Генерал Опо-чинин утверждал, что мы одна семья. Бедный Николай Петрович. Да неужто так, мой генерал? Хороша же семейка! Я Пантелея женила на Матрене, утешала: «Ничего, что глаз один, Пантелей. Она сильная, послушная…» – «Премного благодарны, барыня. Кривая – это ничаво… за все ваши милости… руки-то небось целехоньки».
– Он, матушка, за ними покрался тогда, – тихо сказала Дуня, – они их окунули в пруд-то, как вы велели, а сами-то ушли да еще смеялись сильно, когда окунали. А те-то вылезают из пруда. Вода с них течет, и камни на шее… Они камни скинули, отряхнулись и в лес… Так, что ли, Пантелей?
– Да как же так? – притворно удивилась Варвара.
Пантелей тихонечко завыл.
…Совсем недавно Лиза спросила за завтраком:
– Это правда, маман, что ты Пантелея на Матрене оженива?
– Истинная правда, – ответила я.
– Как же ты смогва? – удивилась Лиза. – Она его любива?
– Ах, Лизочка, – сказала я с досадой, – он же неказист был, ты помнишь? Ну кто бы за него пошел? Что ж ему было, так бобылем и помирать?…
