Котов взял тонкую красную книжечку, раскрыл, посмотрел на фотографию, на лицо Нины, потом кивнул в сторону кухни и слегка посторонился, пропуская ее вперед. На кухне полицейский внимательно осмотрел открытое шампанское, вазу с яблоками и фужеры с вином. Нина покраснела и дернулась было навести порядок, но Котов остановил ее:
— Не трогайте пока ничего. — Он сел, жестом указав Нине на место напротив, выложил из папки тонкую стопку бумаги и аккуратно подровнял ее. Быстро написал несколько строк, добавил данные с паспорта, вернул документ Нине и только тогда заговорил: — Ну что, гражданка Власова, будем признаваться в убийстве гражданина Сахарова?
— Что-о? Я? Бориса? Вы с ума сошли?
— Значит, вину признать отказываетесь. — Голос Котова был скучным. — Надеюсь, на том, что это было самоубийство, настаивать не собираетесь?
— Н-нет. — Нина покосилась в сторону комнаты. Ей не была видна пробитая голова Бориса, но ее все равно передернуло.
— Очень хорошо. Кто еще был в квартире?
— Н-никого. То есть мы здесь живем с сыном, с Павликом…
— Сыну сколько лет? — перебил Котов, перо которого летало по нелинованной бумаге, оставляя на удивление ровные строчки.
— Одиннадцать. Но его нет дома, я… я попросила подругу, он сейчас у нее. Нам с Борисом надо было поговорить, мы были вдвоем.
— А кем вам приходится господин Сахаров?
— Да, собственно, никем.
— Человек с улицы? — Котов на мгновение отвлекся от протокола и ехидно посмотрел на Нину. — Посторонний никто, с которым вам нужно было поговорить наедине? А может, и не только поговорить? Вы вгоняете меня в краску, госпожа Власова.
— Нет, конечно нет, — смутилась Нина, — вы неправильно меня поняли. Просто это такая давняя, длинная история.
— А вы расскажите коротко, самое главное.
— Если коротко, то Борис… В общем, Павлик его сын. Но Борис об этом не знал…
— В каком смысле не знал? Не заметил, как ребенка сделал? — не удержался от сарказма Олег.
Эта красивая рыжеволосая женщина ему активно не нравилась. И дело вовсе не в том, что он вообще терпеть не может рыжих. Ясно же — сидели, выпивали с мужичком, а раз мальчишку к подруге спровадила, значит, и на дальнейшее времяпровождение планы имелись, обычное дело. А потом, либо мужик что не так сказал, либо шампанское в голову ударило… хм, сначала ей шампанское в голову, потом мужику топорик. И еще отпирается, не она это! Кого обмануть хочет, дура? Посмотрела бы на себя в зеркало — в любом фильме ужасов без грима можно сниматься: вся кровью заляпана.
Наверное, он посмотрел на нее слишком выразительно, Нина тоже взглянула на свои руки, на испачканный подол платья и вздрогнула:
— Ой, ужас какой!
— Это не ужас. Ужас — это там. — Котов резко кивнул в сторону комнаты. — Так что у вас были за отношения с покойным?
— Не было никаких отношений. — Нина встала, сделала шаг к раковине и, включив воду, начала намыливать руки. — То есть были, но давно, двенадцать лет назад. А потом я забеременела и… в общем, с тех пор мы не виделись.
— Говорите, одиннадцать лет ребенку?
— Да. Так получилось.
Котов поджал губы и бросил на Нину такой взгляд, словно она злонамеренно скрыла ребенка от родного отца. Нина обиделась.
— Вы же ничего не знаете! Борис вообще велел мне сделать аборт и потом даже не поинтересовался, просто пропал! А на днях случайно узнал, что Павлик есть, и… и вот.
— Угу. Понятно. Отец вашего ребенка захотел на своего ребенка посмотреть.
— Ну… примерно так. В смысле мы решили, что сначала встретимся с ним, обсудим все, а потом уже он и с Павликом познакомится.
— Вы вместе это решили? И господин Сахаров не возражал?
— Нет, зачем ему возражать. Борис вообще сказал, что он сейчас на все согласен, лишь бы я разрешила ему с Павликом видеться.
— И вы планировали разрешить?
— Наверное. А что делать? Если уж Борис хочет… в смысле хотел… он же отец все-таки.
— Угу. Так-то у вас все гладко выходит, только тогда непонятно, как же он топориком по голове получил, за что? Может, вы все-таки не совсем согласны были на его общение с сыном? Или старые обиды вспомнили? Подождите возражать, — остановил он открывшую было рот Нину. — Вы, Нина Петровна, даже вызываете у меня некоторое сочувствие — трудная судьба матери-одиночки и все такое… но Сахаров-то погиб, и от этого никуда не денешься. И отпечатки пальцев на орудии убийства ваши обнаружатся, я не сомневаюсь.
— Отпечатки? — Нина рассеянно встряхнула мокрыми руками. — Наверное… хотя нет! — Она слегка оживилась. — Кажется, я этот топорик в руки не брала, только оттолкнула в сторону. Я хотела у Бориса пульс найти, а топорик мешал… или все-таки взяла?
