Взгляд его невольно притягивали следы зверья на снегу, зияющие чернотой логова, из глубины которых выползали, точно щупальца, обнаженные корни деревьев. Вдруг казалось, что в черноте этой загорались злые огоньки, или виделось рыжее тулово, вблизи оказывавшееся валуном.
Сосны смыкались верхушками, клочки неба летели в вышине. Низкорослые ели еще кутались в истлевающие лохмотья снега, под нижними их ветвями таилась укромная мгла. Изредка треск нарушал безмолвие, или птица, вспугнутая Тугаевым, шумно взлетала из-под его ног, и сам он ошалело шарахался в сторону. И лес, в котором он отдыхал у поленницы, казался ему отсюда парком, где можно, посвистывая, услаждать душу прогулкой.
За одним провалом последовал другой. Тугаев упорно пробивался вперед. Несмотря на усталость, он почти с умилением ощущал гордость, видя эту прекрасную русскую природу, в которой всё могуче и цепко, и нет удержу ее ненасытному жизнелюбию.
На исходе седьмого часа он перестал ждать милости от леса, хотя и прощал ему все обиды. Но тут вскоре лес, будто испытав его выдержку, уступчиво пораздвинулся, открыл впереди просвет.
Тугаев пошел прямо в его сердцевину. И действительно, лесное воинство стало быстро редеть. Точно обозы, отстающие от армии, начали отрываться от него отдельные рощицы, кустарники, и наконец широченный горизонт, завешенный изморосью, размахнулся во все стороны перед Тугаевым. Он скинул шляпу с головы к ладонью обтер мокрый лоб.
Было еще светло, просто лес подшутил над ним, напустив раньше времени сумерки. Теперь-то он должен дойти, наверняка должен! Еще, правда, совершенно не представлялось, куда он вышел, и усталость валила с ног, но утешительно было сознавать, что наперекор ей и всему пройдены незнакомые, трудные километры.
Ветер потеплел, сник. Широко отставляя палку, Тугаев спускался в котловину, огражденную вдали цепью лесистых холмов. По открытым косогорам перемежались рваные холстины снега и темной стерни с разбросанными кое-где горстками навоза. Из овражков поднимались кустарники, хлопотливо сбегали ручьи… Картина была пестрой, и лишь в отдалении, у холмов, тянулась однообразная полоса вылинявшего снега. Там, на взгорье, Тугаеву померещились строения, и он упрямо месил расползавшуюся под ногами стерню.
Еще через десяток минут сбоку выдвинулся редкий лесок. Какое-то рыжее длинноватое пятно привлекло в нем внимание Тугаева; оно неясно колебалось, перечеркнутое кустарником. Тугаев остановился и, пристально вглядываясь, стиснул палку. Лось? Медведь? И у него вдруг захватило дух: лошадь!
Обыкновенная крестьянская лошадка переминалась в кустарнике с ноги на ногу и мотала головой. Вот она медленно пошла, выволакивая на наст розвальни, и темная фигурка сбоку забралась в них. Тугаев рванулся вперед, вскинул руку и как-то дико, неожиданно для себя, взвыл:
— О-о-э-эй!
Фигурка в санях задвигалась. Лошадь мерно вышагивала по насту.
— Эй, товарищ! — крикнул отчетливей Тугаев и, не глядя под ноги, побежал к леску.
Возчик оглянулся на зов, потянул вожжи.
— Погоди! Постой! — задыхался Тугаев, нагоняя розвальни.
— Ну-ну, стою… Что такое?
Бородатый старичок торопливо соскочил на землю. Удивленно и не без участия рассматривал он Тугаева, — должно быть, разбирало любопытство при виде странного пришельца из леса.
— Ты отдышись-ка, милай, вот что, — сказал он, придерживая Тугаева за рукав.
Глотнув поглубже воздух, Тугаев спросил — не первый за этот день раз: далеко ли до Гор?
— А вон они, Горы, — живо отозвался возчик и махнул кнутовищем на холмы. — Реку проскочить, и всё тут… Вам только вернее было бы через мост: Жимолоха, коли не знаешь, ненадежна.
— Слышал, но ведь это еще дальше… Может, подвезешь, отец? Страшно спешу.
— Али случилось что?
— Нет, ничего не случилось… Лектор я, понимаешь. Из города. Машина в дороге отказала, а народ в Горах ждет. Вот сейчас ждет…
— Лектор, вона как! — уважительно произнес старичок и кнутовищем сдвинул на лоб шапку. — Не с руки мне, дорогой товарищ. Ежели, скажем, через мост — пожалуйста, но всё равно не поспеть… Небось и завтра соберутся, никуда не денутся…
Был он низенький, подвижной, весь заросший клочковатыми волосами, как подобает лесовику. Старая шинелишка опоясана ремнем, на голове облезлая меховая шапка, которую он то и дело сдвигал кнутовищем. Глаза из-под глубоких глазниц смотрели ясно, с живинкой, и Тугаев, вглядевшись в них, почувствовал почему-то, что все превратности этого дня будут обязательно преодолены. И он уже спокойней повторил:
— Подвези, отец. Заплачу.
Нечаянно сорвавшееся слово смутило его: не вспугнуть бы эту располагающую живинку. Но старичок несердито отмахнулся:
— Еще бы платить!.. Данилычу, если возьмется, никаких плат не надо. Раз лектор — дело общественное. Но ведь и то сказать: Жимолоха-то знаешь какая?
Говоря так, он непрерывно двигался — оправлял упряжь, сбивал сено на розвальнях — и всё посматривал на широкую полосу снега, стелившуюся у подножия холмов.
— Это и есть Жимолоха? — спросил Тугаев.
— Она, товарищ, она…
