— Шурка! — заорал «Наполеон». — Сколько раз говорить, не подслушивай!
Она потупилась, точь-в точь провинившаяся школьница, и подняла на него кокетливо-виноватые, но задорные глаза:
— Кусенька, я ничего не слышала, честно. Там просто муравей по двери полз!
— Я тебе дам, муравей!
— Вот он, Борюсик, — Саша протянула ему что-то на пальце.
— Просил же, Шурка! — грозно рычал «Наполеон». — Не лезь, когда я занят. Мои разговоры не для твоих ушей!
— Ну, Кусенька…
А я оторопела: это был муж?!
Чувствуя неловкость от того, что стала свидетелем семейной сцены, я поспешила отвернуться и зашагать вниз по лестнице. Быть вежливой откровенно не захотелось — пришло инстинктивное ощущение, что это наверняка выйдет мне дороже: влиятельные люди предпочитают жить без лишних глаз.
— И не называй меня так при посторонних! — Кажется, господин Морозов, наконец, меня заметил. — Кто это там вообще?!
— Моя учительница йоги. Она ничего не слышала. И я тоже. Честно-честно.
— Выпорю!
Я покраснела и прибавила шагу.
Саша догнала меня у подножия лестницы и, подхватив под руку, заговорила о погоде по дороге в столовую. За окнами потемнело, в помещении тоже. К приглушенной подсветке Саша решила не добавлять лишних ламп. Она облокотилась об уже сервированный стол и пробормотала:
— Вы не подумайте, Варя. Никто меня не порет и пальцем не трогает. Боря хороший, нервничает просто. Я успела услышать: кто-то там важный пропал. Этого противного, неотесанного Александра, его помощника из Ростова, аж колотит.
— Да ничего, Саша, у всех бывает. Не смущайтесь.
Будто из-под земли появившаяся горничная принесла по стакану сока на серебряном подносе, поставила перед нами рядом с большими ресторанными тарелками с горкой риса и овощами карри. Горничная сразу же растворилась в затемненном продолжении просторной столовой.
Александра посмотрела в черный прямоугольник окна и вздохнула. Наколола вилкой кусочек баклажана и снова вздохнула. В задумчивой полутьме комнаты ее ребяческую хвастливость и надутые губки как дождем смыло, осталась только она сама, загрустившая по-настоящему, наполненная сожалений и чего-то невысказанного. Я не мешала ей быть самой с собой. Иногда человеку это надо: быть не одному, но в одиночестве. Мне было лучше в тишине.
В углу большие старинные часы в резном футляре отсчитывали минуты. Ветер шумел за окном, напоминая о холоде. Мне хотелось обратно — в простоту и жару Ришикеша, но увы… Как говорил Мастер: «Вы не можете оставаться подле меня вечно. Но вы можете слиться с Целым, и нести меня внутри. Я — часть Целого. И вы тоже». От одного воспоминания о Праджни-Джи на душе стало солнечнее.
Саша подняла на меня глаза.
— Вы мне очень нравитесь, Варя. Возле вас как-то… тепло. Я вроде и не знаю вас толком, а все равно хорошо.
— Это очень приятно слышать, — улыбнулась я.
— Можно быть с вами откровенной? — Она взглянула с надеждой, будто мечтала выговориться мне, как случайному попутчику в поезде, которого никогда больше не увидит.
— Да, конечно. — Я уже привыкла в ашраме к признаниям посторонних людей, рассказывающих мне, незнакомке, о сокровенном, будто самим себе. Я просто выслушивала и ловила потом облегчение в голосах рассказчиков — очистив душу, их исповеди улетали прочь, отпущенные с миром на откуп непредвзятому слушателю.
— Мне кажется, вы поймете, — проговорила Саша. — Когда человек испытал боль, он понимает другого. Быть слепой, это же… больно?
— Да.
— Я изменяла мужу. С тем самым мужчиной, о котором я предупреждала вас в Индии. С Валерием Черкасовым, — звонкий голос Саши сразу осип, она прокашлялась. — Но это в прошлом. Всё в прошлом. К счастью.
С полным вниманием я воззрилась на Александру, осознав, что Вселенная не случайно привела меня к ней.
— Для меня было все серьезно, — перемежая слова вздохами, говорила Саша. — Для него — нет. Так больно было оказаться просто игрушкой. Надоевшей. Я любила его, верила, а надо было верить таблоидам… Но, знаете, всегда хочется думать, что ты особенная и необъезженного жеребца сможешь укротить. Даже азарт какой-то, ведь другим не удалось, а много дурочек пыталось… Таких, как я. — Саша отложила вилку, так и не прикоснувшись к еде, схватилась обеими руками за стакан, словно за якорь. — Мне тогда было девятнадцать, я скучала одна в Москве… Мы познакомились на вернисаже. Все закрутилось бурно, красиво, как в кино. И я влюбилась. Просто сумасшедше влюбилась…
Саша замолчала, лицо ее повзрослело и страдальчески осунулось, под глазами легли темные тени. Она посмотрела в дальний угол.
