- Спрос рождает предложение, - сказал он спокойно. - Людям нужно это. И не я один, кстати, предлагаю, пройди по улицам, увидишь. Время, что ли, такое... Но мой конец света, видимо, лучше других.
- Так ведь по сути выходит обман? - попробовал я возразить.
- Все относительно, - сказал Вася. - Мы ведь живем в мире иллюзий: майя, как говорят индусы, или авидья - созвучно, кстати, русскому "неведению" и со-смысленно. Ты это знаешь прекрасно, в одну школу ходили. И знаешь тоже, что не истина или ложь сами по себе имеют значение... не то, что мы называем истиной или ложью, - поправился он, - а только правильное их осознание. Ведь что такое конец? Не более, чем выделенный момент времени, до пределов которого мы мыслим свое существование. Можно говорить о определенности этого момента, его осознанности и, так сказать, перспективе. Человек чаще всего не знает своего часа и не склонен задумываться о нем - не говорю уже, чтобы правильно его осознать. В перспективе же он имеет "полное ничто" атеиста, либо "тот свет" верующего с его раем и адом, при этом обе альтернативы фактически неотличимы ввиду нулевого уровня осознанности. Но - заметь это - с какой-то точки зрения именно неизбежность конца является необходимым условием, придающим жизни стимул и смысл, обеспечивающим, так сказать, напряженность человеческого бытия. Попробуй представь человека бессмертным, и ты увидишь, что значимость текущего момента его жизни умаляется до нуля на фоне бесконечности существования в целом. И наоборот, если момент конца имеет место и маячит впереди подобно неодолимому столбу или, скорее сказать, стенке, наши обращенные в будущее намерения и планы ударяются об эту преграду и не растекаются в беспредельность, а как бы возвращаются обратно и остаются при нас, наполняя текущий момент значением и смыслом. Понимаешь меня?
- В общих чертах понимаю, - сказал я.
- И жизнь можно представить как некое бьющееся эхо в объеме между двумя стенками - рождением и смертью. Как звук в барабане, резонирующий после удара... - он стоял уже, говоря эти слова, опирался на стол руками, словно выступал с кафедры. Потом стал ходить по комнате.
- Качество человеческой жизни, - говорил он, - в плане ее значимости и смысла, как мы можем понять, впрямую определяется мыслимым моментом конца - его определенностью, осознанностью и перспективой. А эти три аспекта или параметра разнообразно варьируются, диктуемые культурной традицией, религией или... может быть, словом учителя. Здесь множество вариантов мы имеем: римское memento mori, и "смерть за левым плечом" у Кастанеды, и буддийский круговорот сансары, который - если осознан - равнозначен бессмертию и точно так же низводит к нулю ценность жизни, и христианский день судный с абсолютно неопределенной датой: бодрствуйте, так сказать, и будьте готовы. Заметь, что в христианской традиции у нас имеется два финальных момента: индивидуальный - малая, так сказать, смерть и всеобщий конец света, и они в определенной степени конкурируют друг с другом. Здесь важно расставить акценты. Представь себе, что твой срок известен тебе: пусть это, скажем, двенадцать месяцев, либо сорок два дня, либо пять дней - выбери один вариант и сосредоточься.
- Оставим, - сказал я, - я ведь не твой ученик.
- Это в любом случае полезное упражнение, - возразил Вася. - Задаешься определенным сроком, медитируешь, а потом срок уменьшаешь...
- И ты все это сам придумал?
Он хихикнул, не отвечая.
- Твоя работа? - спросил я, расширяя границы подразумеваемого.
- Скажем так: я участвовал, - ответил он, подошел к столу и сел.
- Тогда кто же твои со-участники? Естественный ведь вопрос, не так ли?
- Уголовное какое-то словечко: "соучастник", - поморщился Вася.
- Как есть, - сказал я.
- Не понимаю, о чем ты, - он положил в рот кусок ветчины с тарелки и зажевал задумчиво. - Перед солянкой нам, кстати, следовало принять по рюмочке. Очень способствует.
- Какая солянка? - сказал я. - Это суп с фрикадельками.
- В самом деле? - он удивленно поднял брови. - Это неважно. Я клоню к тому, чтобы нам выпить еще. Ведь столько зим, так сказать... Или вы предпочитаете перейти к кофе?
- С кофе мы начинали, - сказал я.
- Конечно, конечно, помню, - хихикнул он, как бы спохватившись в забывчивости. - Так выпьем водки?
- Раньше ты не увлекался.
- Это полезно изредка.
- Лучше вина, - сказал я. - А еще лучше я отлил бы сейчас.
- Там, за занавесочкой и по коридору, - сообщил Вася любезно, показывая рукой в дальний угол.
Возвращаясь, я обратил внимание на приоткрытую дверь - в нескольких шагах по коридору за туалетом - и, подойдя, заглянул.
В полутемной и прокуренной комнате сидели за столом двое. Сидели как бы в оппозиции друг другу. Первый, бывший ближе ко мне, лысый и небритый, был одет в галифе и линялую, когда-то, видимо, голубую майку. Другой ему под стать казался.
- В Тамбов, - сказал первый негромко.
- В Магадан, - ответил второй, делая движение рукой, словно выкладывая карту в игре или бросая кости.
- В Тамбов, - повторил первый.
- В Магадан, - сказал второй с угрозой в голосе.
