Повесть о том, как в добрых людях рождается зло, как настоящие мужчины становятся игрушечными, а женщины страдают от своей привычки страдать. Здесь все неправдоподобно просто потому, что списано с жизни, хотя, разумеется, никогда не могло бы существовать. Короток путь от свидетеля до сообщника, а добро и сострадание легко становятся источником зла и первопричиной беды.
Нас было пятеро. Мы сидели вокруг старого овального стола на габоевской кухне, жевали бублики с маком и тихо беседовали. Точнее – беседовали мы вдвоем, а еще вернее – Ахмед Асланович беседовал сам с собой, и только я иногда успевал вставлять в его монологи редкие все больше невразумительные реплики.
Дети молчали. У Габоевых было не принято перебивать старших, исключение допускалось только для Галки, как для человека, воспитанного в других традициях и для меня, поскольку мне всегда было наплевать на все их габоевские правила. Галка, впрочем, молчала тоже, задумчиво сидела на краешке стула, лишь изредка поднимаясь, чтобы долить кому-нибудь чаю.
Обсуждали Руслика, из-за которого, собственно, и собрались.
– Дурак он, – задумчиво рокотал Ахмед Асланович, теребя густую лохматую бороду, – дурак и олух.
Я смотрел на его умное носатое лицо и пытался понять, что он на самом деле имеет в виду. С Ахмедом Аслановичем никогда нельзя было сказать наперед, говорит он то, что думает, или прямо наоборот.
– Молодец, конечно, что сопли не распустил. Не ожидал. Но зачем? Зачем!..
Его манера говорить всегда озадачивала меня не меньше, чем неожиданный ход мыслей. Я никогда не мог предугадать, куда он завернет тему, а короткие отрывистые и не всегда уместные фразы, которые он словно выстреливал в собеседника, окончательно сбивали с толку.
– Ну вот скажи, для чего ему это надо?
Вопрос, очевидно, был риторическим, и все же он был обращен ко мне, и от меня, видимо, ждали ответа.
– По-моему, если к тебе на улице пристают с ножом, трудно задаваться вопросом "зачем», – ответил я без охоты, поскольку все еще не понимал, куда он клонит.
– А
Я деликатно пожал плечами. Детей у меня не было, но темными переулками я все равно, разумеется, не ходил. Мне вообще было не очень понятно, что там случилось на самом деле, но я был далек от того, чтобы прямо сейчас начинать выяснять подробности.
Мой жест должен был означать полнейший нейтралитет, но Ахмед Асланович принял его за одобрение своих слов. У него вообще вошло в привычку считать подтверждением все, что не являлось очевидно выраженным отрицанием, а потому он охотно принялся развивать мысль вглубь и вширь.
– Нет, я могу понять – машина сломалась. Бывает. Хотя в ваши годы, друзья мои, пора уже иметь две машины. Но нет машины – возьми такси. И не задерживайся на работе, тем более, было бы зачем задерживаться.
– Конечно, я виноват, – он потихоньку распалялся и кавказский темперамент начинал брать в нем верх над самообладанием профессионала, – вырастил сына дураком. Но я ли ему не предлагал: в бизнес мог устроить, в политику, в дипломаты. На таможню мог, тоже место хорошее. Башковитый ведь парень, нигде б не пропал.
Тут он помрачнел и слегка прихлопнул ладонью об угол стола.
– Я-то, дурак, думал: подрастет – сам разберется. Никогда его об колено не ломал. В комсомол не хочешь – пожалуйста. В бога не веришь – пожалуйста. В институт – пожалуйста, иди куда душа пожелает. Журналистом – пожалуйста. Жениться решил – пожалуйста…
Я скосил глаза на Галку, но она, похоже, не вникала в суть разговора. По-моему, в тот момент ей больше всего хотелось, чтобы мы поскорее убрались, но не тот она была человек, чтобы сказать это вслух.
– …И вот, – продолжал между тем Ахмед Асланович все с той же грустью в словах, – выросло…
– Ну, – вмешался я, – это Вы зря. Руслан – отличный журналист, у него великолепный слог, и его с удовольствием публикуют.
– Журналист…– Ахмед Асланович слегка фыркнул, – тоже, конечно, дело.
Затем добавил с еле заметной ехидцей:
– Ну ладно, пусть журналист. И что? Писал бы хоть о войне, о политике… В конце концов пресса – четвертая власть. Или пятая, не помню… не важно. А он о чем пишет? Вот-вот. Парню четвертый десяток, а у него на уме всякая дребедень: машинки-игрушки. Ходит, как шпана, закоулками, деньги тратит невесь на что.
– Ты посмотри, где мои внуки живут! А ведь мог бы уже и квартиру нормальную иметь…– он широко развел руками, призывая меня поглядеть на Габоевскую квартиру. Хибарка, кстати, на мой вкус была вполне ничего. Не хоромы, конечно, как у некоторых, но и не трущоба, как у некоторых других.
Я вздохнул. Сказать мне было нечего. С одной стороны, Ахмед Асланович без сомнения был неправ, с другой – я чувствовал, что с Русликом действительно что-то не так, хотя дело тут, конечно, было не в профессии, не в квартирах, и даже не в переулках.
До стоянки мы шли вместе, Ахмед Асланович чуть впереди, я на полшага сзади. Пока он залезал в свой джип, я стоял около машины, неуклюже переминаясь с ноги на ногу. Было неудобно уезжать не попрощавшись и неловко начинать прощаться первым, будто я спешу избавиться от его общества. Предрассудки, разумеется.
Наконец, Ахмед Асланович запустил двигатель и слегка приоткрыл запотевшее окно.
