– Княгиня-матушка, а ведь точно – приблудилась каряя лошадь!
– А ты почем знаешь?
– Пастух Ивашка на опушке поймал, чья – неведомо. Но он, Ивашка, ногу повредил и сам на ней приехал, да и оставил у себя на дворе. Когда ещё хозяин сыщется, а ему ехать…
– Все-то ты разнюхаешь. Ступай, вели привести лошадь на задний двор!
Но, когда находку привели и показали, княгиня лишь рассмеялась.
– Да это же старая кляча! Она старше меня, поди! Станет граф такое сокровище у себя держать! Нужно свести на постоялый двор, может, там хозяин опознает, он наверняка всех коней в нашей губернии видывал… Стой! Иначе поступим.
Княгиня вернулась в кабинет, встала к конторке, взяла перо и сочинила такое ехидное произведение:
«Не смею удерживать у себя собственность вашего сиятельства. Понимая, сколь вам дорого сие создание, спешу вернуть с уверением в совершеннейшем моём к вам прочтении…»
После чего она призвала конюшонка Акимку и научила его, как отвечать на вопросы графа. Причём и вранья не требовалось – лошадь действительно была поймана на краю самого дальнего из княгининых пастбищ.
Акимка, верхом на пегом мерине, которого обыкновенно употребляли для хозяйственных нужд, с карей лошадью в поводу, и графский посланец отбыли. Княгиня же, очень довольная своим эпистолярным произведением, веселилась, как малое дитя:
– Воображаю его злость! Ничего, пусть позлится!..
Когда графу доложили, что от княгини Чернецкой привели пропавшую лошадь, он послал конюха Сеньку убедиться, что это именно его пропажа. Сам он в это время был в загоне Сметанного и совещался со Степаном о лечении жеребца. Сметанный жаловался – когда ему слегка сжимали спереди грудь, пятился.
– Не ушибся ли он тогда? – спросил граф. – Может, ударили?
– Каким же сукиным сыном нужно быть, чтобы такого коня ударить? – возмутился Степан.
– Не вопи, не пугай его, нашего голубчика. Он и так страху натерпелся…
Послание граф прочитал не сразу; прочитав, был несколько озадачен, а когда вернулся Сенька и доложил, что лошадь неведомо чья, породы невообразимой, и лет ей не менее пятнадцати, даже развеселился.
– Вот ведь старая грымза! – граф рассмеялся. – Хорошо ещё, что не прислала мне костей из скотомогильника. Надобно вернуть ей клячу. Кто привёл?
– Какой-то малый, барин-батюшка.
– Зови его сюда да вели кому-нибудь подать мой письменный прибор! Уж я ей отвечу!
Конюшонок Акимка, крепко напуганный, подошёл к загону с двумя лошадьми в поводу, карей кобылой и старым пегим мерином, на котором приехал.
Перед графом стоял, сильно сгорбясь, конюх Сенька, на спине у него была установлена доска с листом бумаги, а граф грыз перо, сочиняя не менее язвительный ответ. Сметанный, стоя тут же за изгородью, тянул морду через его плечо, надеясь, что в ласковой руке опять будет хлебная горбушка.
– Не то чтобы кляча, – сказал граф, поглядев на карюю кобылу, – а просто отощавшая упряжная лошадь. Кто ж её голодом морил?..
– Барин, батюшка наш! – воскликнул Сенька. – Гляньте! Сметанушка-то!..
– Господи! Степка, живо!..
Жеребец отпрянул, вскинулся на дыбки, заплясал, метнулся прочь. Степан побежал следом, схватил коня за недоуздок, стал гладить, успокаивать ласковыми словами.
– Не бойся, дитятко, не бойся, я тебя в обиду не дам!
– Чего это он испугался? – спросил граф и вдруг понял: – Ребятушки, а ведь он эту кобылу не впервые видит. Ну-ка, малый, подведи ещё поближе к жеребчику.
Сметанный замотал головой, задрожал и снова вскинулся на дыбки.
– Оседлать мне Сатира! – приказал граф. – Сам поеду к старой ведьме разбираться, где она эту кобылу взяла! Кажись, тут мы можем напасть на след! Степан, уведи Сметанного в конюшню, оглаживай, хоть на руках качай, как больное дитя!
Но ехать к княгине в том самом виде, в каком он ходил по конюшне и левадам, граф не мог. Он послал конюшонка вперед, чтобы Федоровна поскорее приготовила ему приличный кафтан с камзолом и подходящие по цвету штаны.
Когда граф вошел в уборную комнату, то обнаружил там, кроме Федоровны и девки, что ей помогала, брата Григория.
– Ты куда собрался, Алехан? – спросил Гришка.
– Василий! Где ты там запропал?! – граф шлепнулся в кресло и вытянул длинные ноги, с которых следовало стащить грязные сапоги. – Гриша, Христа ради, выгляни в окошко, крикни, чтобы Федот… нет, не Федотка, а Ивашка с Никишкой живо одевались в красные кафтаны! И чтоб им коней седлали! Не могу ж я один к ее сиятельству заявиться!
– Может, я с тобой поеду? Извелся я тут вконец!
– Нет, братец, сам видишь – в моих владениях неладное творится. Оставайся за хозяина. Мало ли что? Вдруг еще какая особа приедет помирать… Ох, еще и покойница эта, госпожа Афанасьева… Гриша, я думал, все у меня тут есть, что для счастья надобно…
– Чего недостает?
– Катафалка.
И впрямь, на чем везти тело знатной особы, граф не знал – ну, не на простой же телеге…
