— Скажу, чтобы вас тут не беспокоили, — повернулся директор к Андрею Аверьяновичу.
Когда он вышел, Андрей Аверьянович усадил Людмилу Звереву в кресло, сам сел напротив.
— Я вас слушаю.
— Не знаю, как начать… — замялась Зверева.
— Начните о того, что объясните, почему вы пришли ко мне, а не в прокуратуру.
— Я была в прокуратуре, там мне сказали, что следствие закончено, скоро суд. Тогда я пошла к жене Кушелевича, сказала ей.
— Что же вы ей сказали?
— Сказала — не верю я, что Кушелевич убил Григория, и не хочу, чтобы невиновный пострадал.
— И она адресовала вас ко мне?
— Да. Сказала — идите к защитнику Петрову и расскажите ему все, что знаете.
— И что же вы знаете?
— Не верю я, что Кушелевич стрелял в Григория.
— Не верите или точно знаете?
— Я там не была, когда стреляли, сама не видела…
— Тогда почему же не верите?
Людмила Зверева совершенно мужским жестом стукнула кулаком по коленке.
— Ну как вам объяснить…
— Не торопясь, спокойно, — сказал Андрей Аверьянович. — Вы любили Григория Моргуна?
Зверева помедлила с ответом. Потом решительно подтвердила:
— Любила. Вы знаете, какой это был человек? Никого не боялся, с ним можно куда угодно — не страшно.
— Хоть на край света? — без улыбки спросил Андрей Аверьянович.
— Хоть на край света.
— Но не звал? — Андрей Аверьянович говорил по-прежнему серьезно.
— Позвал бы, — невесело усмехнулась Зверева, — да не успел, убили, гады. Они ему в подметки не годились, дрожали перед ним мелкой дрожью, потому и убили.
— Кто — они?
— Пашка Лузгин, Кесян. Они его убили, а не Кушелевич.
— Они что же, сами вам в том признались?
— Не дураки они, чтобы признаваться. Но я-то знаю — они. Когда Григория убили, я из поселка уехала. Не могла там оставаться, бежала, куда глаза глядят. До Кондопоги добежала, подружка там у меня живет, возле нее зацепилась. Решила — останусь там, буду жить где-нибудь на озере, в лесу. Забудусь. Только от своей болячки разве убежишь? Нет, не убежишь! Вернулась я в поселок. Все-таки мать здесь, какое-никакое хозяйство. А тут Пашка Лузгин опять ко мне. Он и раньше подкатывался, но Григорий его отвадил. Теперь Григория нет, Пашка проходу не дает. И грозит еще. Если, говорит, не будешь со мной жить, следом за Гришкой пойдешь. Намеки дает, что Григория не пожалел и со мной церемониться не станет.
— Значит, вы предполагаете, что Григория убил Лузгин?
Зверева ответила без колебаний:
— Уверена, что это его рук дело.
— Но у Лузгина есть алиби. Есть свидетели, видевшие его в час убийства далеко от места происшествия.
— Не он, так кто-то из его дружков, но все равно натравил Пашка.
— Убеждены?
— Убеждена!
— Но суду одной убежденности мало, нужны доказательства.
— Я и на суд пойду и на суде скажу — Лузгин убил. Меня в этот раз мать сама из поселка выпроводила, уезжай, говорит, от греха. Я уеду, мне здесь жить тошно, все о нем, о Григории напоминает. Но я твердо решила — пока его убийца на свободе разгуливает, уезжать мне нельзя. И к вам с тем пришла.
— Спасибо, что пришли, — Андрей Аверьянович встал. — Где вас найти, если понадобитесь?
— Я сама могу каждый день приходить, только скажите, куда.
— Вы все-таки лучше оставьте адрес, — Андрей Аверьянович подал ей ручку и листок бумаги.
Зверева написала свой адрес. Андрей Аверьянович проводил ее до дверей. Оставшись один, походил по кабинету, поглядывая то на великолепную оленью голову, то на зубра. «Ищите женщину», — вслух подумал Андрей Аверьянович. — Она сама нашлась. Но туман не рассеялся… А кто сказал, что женщина способна его рассеять? Скорее наоборот».
Ни зубр, ни олень ничего на это не ответили.
Покинув контору заповедника, Андрей Аверьянович не сразу пошел в гостиницу. По главной улице спустился к городскому парку, прошел по аллее к обрыву, нависшему над рекой и сел на скамью. Руки неловко лежали на коленях, и Андрей Аверьянович подумал, что хорошо бы завести палку с массивным набалдашником. Положил бы он сейчас руки на этот набалдашник, на руках утвердил подбородок и созерцал чудесную картину, открывшуюся перед глазами. Почему-то сейчас не в моде трости и палки. Наверное, потому, что некогда современным людям класть подбородки на массивные набалдашники, не тот ритм жизни.
Река под обрывом блестела на перекатах, жутковато темнела под обрывом. Где-то в горах, теснясь в ущельях, она бешено клокотала в брызгах, в пене, вздувалась от дождей, вырывала с корнями деревья. А здесь, на равнине, растратив силу, текла неспешно, даже лениво, только иногда на стремнине закручивала воронки, с силой несла лодку, тянула ко дну неосторожного пловца — напоминала, что это все-таки вода горная и норов у нее крутой.
За рекой была широкая пойма, ограниченная на горизонте зубчатой стеной леса. Небо над лесом еще светилось последним вечерним светом.
