Но а точение двух месяцев такая идиллия имела место всего дважды и каждый раз по часу с половиной. В тот же период я был и свидетелем истязаний: простоять четыре часа с поднятой над головой винтовкой считается здесь пустячным наказанием...
Команда несколько раз обращалась с коллективной жалобой на питание, когда командир делал свой обычный воскресный обход с традиционным вопросом: «Есть ли жалобы?» Короче, наша нижняя палуба отнюдь не в радужном настроении».
Возможность добровольцу попасть в Военно-морской флот, которой пользовались многие молодые образованные люди, для 2-й эскадры означала, что там можно было встретить самые неожиданные типы людей. Как-то капитан французского транспорта столкнулся с одним из них: «В тот день на палубе «Эсперанс» я услышал, как несколько русских матросов говорят с моими людьми на хорошем французском языке. Я подошел и спросил одного русского:
— Где вы научились так хорошо говорить по-французски?
— В Париже. Я изучал право в Петербурге. В детстве у меня была гувернантка-француженка. Моя фамилия Максимов, —ответил он.
— Но как Вы попали в сигнальщики на «Суворов»?
— Как и многие другие, я подписал контракт на морскую службу до окончания войны».
Когда с броненосцев присылали матросов за провизией, то, хотя море было спокойно, эти матросы не в состоянии были принайтовить свои шлюпки к борту и не понимали даже, что делать с линем, который им бросали французские матросы. Они не знали и того, как завязать рифовый узел.
В самом деле, Морское министерство переживало трудности в поисках команд Для новой эскадры. Лучшие матросы уже были на Дальнем Востоке, другие хорошие в основном на Черноморском флоте. Поэтому опасно высокую долю личного состава 2-й эскадры составляли зеленые новобранцы или старые резервисты, штрафники, анархисты и подозреваемые революционеры, от которых власти хотели избавиться. Конечно, они были не лучшим сырьем, как в этом убедился мичман с «Иртыша», оставивший следующую запись: «Однажды монотонность службы прервалась для меня одним эпизодом, который, сам по себе незначительный, надолго оставил во мне неприятный след.
Под Рождество я был назначен дежурным офицером по экипажу. Не помню, была ли моя очередь дежурить или меня выбрали потому, что, не имея знакомств среди женщин, они думали, что возражать я не буду. Словом, меня назначили, и я с понурой душой побрел на дежурство.
Матросы вернулись из церкви, троекратно расцеловались по пасхальной традиции, затем уселись разговляться. После этого я вышел в свою комнату и прилег на диван.
