Смахнув их, он вдруг продолжил деловым тоном: «В чулане, кстати, совершенно невыносимые условия. Там так узко и тесно, что я не могу даже растянуться во весь рост на этом сыром склизком полу. Поэтому, представьте себе, большинство времени мне приходится проводить скрючившись, подтянув к подбородку колени и упершись спиной в противоположную стену. Это очень неудобная поза: ноги затекают, а спина болит так, будто ее били железными палками… И вот в этом отвратительном чулане мне приходится бессмысленно проводить свою жизнь. Иногда я думаю – как сильны страдания мои! И в этот момент горькие слезы начинают катиться из глаз моих беспрестанно. Единственная моя отрада – это встать на четвереньки, прильнуть глазом к замочной щели и наблюдать за тем, что творится в доме. И я, невольный свидетель премерзких дел, содрогаюсь от ужаса, наблюдая за этим».
Тут он и вправду всплакнул, а еще через мгновения зарыдал уже навзрыд, пытаясь придвинуться поближе и залить мой сюртук своими слезами. Я вынужден был отталкивать его обеими руками, но он оказался неожиданно силен, и я понял, что еще чуть-чуть – и я просто упаду со скамейки. Мне ничего не оставалось делать, как вскочить, схватить своих «Знаменитых людей», с которыми я теперь не расставался, и стукнуть его ими по голове. Тут он притих, сжался, словно маленький испуганный кролик, и быстро-быстро стал вытирать слезы. После чего трубно откашлялся, как будто собирался выступить перед большой аудиторией, но, вспомнив, видимо, обо мне, стал косить глазом и жалостно, плаксиво продолжил.
«Вчера я подвергся ужасному надругательству: дверь моего чулана неожиданно распахнулась и проклятая нянька, задрав свои юбки, под радостные крики моих детей, коршуном набросилась на меня. Она навалилась всем своим жирным телом и в мгновение ока содрала с меня мои голубые батистовые штаны. Я пытался защищаться, но старуха-блудница с такой яростью атаковала меня, что я понял: мне не удастся оказать ей должного сопротивления. Как только она почувствовала это, она принялась насиловать меня под оглушительный хохот всех девятнадцати детей. Ворча и похрюкивая, беспутная нянька насиловала меня весь день. Отпрыски мои всячески старались ей в этом помочь. А когда я, обессилевший и почти бездыханный, молил их о пощаде, они только насмехались надо мной. Под вечер, по-прежнему хохоча, они покинули мое убежище, вновь захлопнув дверь чулана на крюк.
Они бросили меня, скрюченного, на мокром полу. Я уже не надеялся, что доживу до рассвета. Но утром, даже не выспавшись, ведь утехи их длились всю ночь, они вновь отворили дверь моего чулана и, внимательно осмотрев меня, закричали: „Теперь уже видно, что он ни на что не годится!“ После чего пообещали взять длинную суровую нитку и, привязав к ней мой член, провести меня так по городу. Они надеются, что прохожие, завидев нашу процессию, вместо того чтобы прекратить ужасные их проказы, будут лишь хохотать, весело хлопая няньку по ее отвислому заду. А многие добропорядочные матроны остановятся и, указывая своим дочерям на меня, скажут: „Посмотри, вот он, жалкий отец“. Даже их мужья будут смеяться надо мной. „Вот так ничтожная участь!“ – воскликнут они, и в голосе их не будет и тени сочувствия.
За что? – вдруг закричал он. – За что подвергся я ударам судьбы?! Но не к кому мне обратиться, ибо мир вокруг равнодушен к моим страданиям. Кто-нибудь из детей вскочит мне на спину, и кавалькада наша прошествует по улицам. Толпы мальчишек побегут за ней, дети мои беспрестанно будут дергать натянутую нить, что принесет мне неисчислимые страдания, и никого не найдется в городе, кто проникся бы сочувствием и освободил бы меня от ужасных пыток!»
В порыве вдохновения он вскочил на скамейку.
«Дети приволокут меня на городскую площадь, скуют мне руки и ноги, а свободный конец нити привяжут к верху колонны, что высится посреди площади. Потом они побегут в кабачок, где развратная нянька, напившись наливки, уже будет прелюбодействовать, развалившись на огромном столе, и принесут оттуда кусок картона и цветные карандаши. Устроившись у моих ног, они, послюнявив грифели, попросят того, кто умеет писать, вывести на картоне огромными буквами: «Несчастный отец!» После чего вырежут в картоне дырку и наденут его, словно хомут, на мою шею.
И я буду вынужден и в дождь, и в холод стоять на центральной площади, привязанный суровой ниткой за член, надеясь только на одно – быть может, наша колонна не выдержит непогоды, рухнет вниз и освободит меня. Или навсегда погребет под своими обломками!»
