Нас с Таней, вероятно, бабка в Желнино вспоминает по-особому, по-своему, так мы ей после войны благодарность от лица службы вынесем.
Из Горького приехал Игорь Масалов, он ездил за женой Куцепина, нашего генерала. Кучу приветов от всех привез. Я давал ему ваш адрес, но он говорил, что ему не до этого адреса в Горьком будет – так и получилось, у вас Игорь не побывал.
Сейчас у меня с горизонта исчезли Орлова и Сущинский. Из дома писем нет. Зря, кажется, ездил!
А Тасенька из-за какой-то рваной книжонки Сенкевича со мной поругалась! А?! И поэтому третий месяц не пишет. Где логика?
Так что же, Тасенька, переписка кончается?! Это глупо! Ты еще бабке напиши в Желнино, что зря, дескать, молишься.
Через 60 дней получил письмо. Спасибо! Я теперь, как фриц, завел блокнотик и записываю: когда, от кого получил письмо и кому ответил.
Живу просто здорово! Блиндаж как квартирка дачная: две койки, два столика, на них всегда букеты цветов (Владимир Иванович приносит), большое окно и железная печка, которую Владимир Иванович каждый вечер топит и мучает меня жаром.
В общем, воевать научились, это уже не 42-й год; чем дальше, тем солиднее получается. Может, через год жен разрешат на фронте держать. Правда, год – это ох как далеко, считая по дорогам войны.
Получились ли фотографии у Волькиного папаши? Орлова пишет, что снова в госпитале лежит.
Больше 10 дней идут дожди!
Блиндажики опять потекли, и даже в нашей, такой красивой квартирке стало грязно и неуютно. Где-то рядом с утра идет бой, совсем близко заливаются пулеметы – вспоминается осень.
Сейчас я читаю радистам лекции по радиотехнике, выучил автомашину (у меня их 5 штук).
А раций столько всяких стало, но я в них разбираюсь, как рыба в воде. Было время – я их боялся, а теперь они меня стали бояться. Опыт уже большой приобрел, но Пузырев все-таки впереди. Правда, живу я, мне кажется, лучше его, ибо мне везде и всегда нужна была свобода. На заводе я работал с удовольствием, но звонок в 16.00 меня связывал. После звонка я ни на минуту не мог там оставаться, выходил из проходной и первые 200–300 метров шел с каким-то легким ощущением свободы.
Здесь нет никаких звонков, никаких будильников – полная относительная свобода. Я ею никогда не злоупотреблял, если нужно, просиживаю за работой целые дни.
Стало жарко – иду покупаться, устал – пойду полежу, покурю. Все как при коммунизме. Я всегда знал, что подошел бы коммунистическому обществу, а Легочка говорил, что у меня дурной характер, ибо мне нравится любая работа (это было еще тогда, когда я монтером лазил по столбам).
Писать, в общем, нечего, обстановка скучная и однообразная, но не разочаровывайтесь – впереди еще много-много неизвестного. Впереди Прибалтика, Восточная Пруссия, правда, наступление – далекая мечта.
Через несколько лет – снова к звонку на заводе, раньше я писал, что работать на заводе не буду, теперь уже не зарекаюсь. В общем, из прошлого я жалею об одном – это о теннисе с Кириком – как мы с ним играли! Этого, наверное, не вернешь!
Писать нечего! Интересного мало! О цветах писать смешно, а сколько их здесь, столько нигде не видал, а я порядочно поездил. Все собирают их, сушат и посылают в письмах. У меня в книжках тоже засушено много прекрасных цветов, но никому не шлю. Правда, Наде послал один конверт с красивыми цветами.
Переписка поддерживается почти со всеми. Орлова пишет, что снова посетила вас. Миколка работает инженером и с какой-то горечью пишет, что доволен, хотя судьба ему не улыбнулась: Валя Камаева исчезла с его горизонта, они переписывались, а затем письма его стали возвращаться обратно. Всеволод Малиновский пропал, а переписывались мы с ним регулярно. Ира пишет, что муж замучил ее письмами, в которых справляется о супружеской верности. Она меня спрашивает, много ли таких дураков на фронте? Я ответил, что не встречал, но, вероятно, есть, и выписал ей несколько цитат из Симонова.
Скажи, Тасенька, Лёле, что Ниночка обижается на его молчание. А от меня скажи ему: это нехорошо. Мне он может не отвечать, а ей хотя бы из деликатности обязан, потому что она все-таки на фронте. О Легочке Нина пишет как-то между прочим.
