— Он насильно удерживал тебя здесь, в чужом городе, в чужой стране. А теперь мы вернем тебя твоим родителям. Ты знаешь, как неутешно их горе. Ты еще очень молода, ты не понимаешь, как ужасно родительское горе. Ты вернешься к ним, и все будет прекрасно.
— Ты лжешь, — сквозь зубы процедила она. — Ты все лжешь. Ты и раньше был изувером и садистом, теперь к тому же стал и убийцей.
— Ребята, — улыбнулся Валерий Иванович. — Девушка действительно не в себе, она принимает меня за кого-то другого. Да, Султан, — обратился он к водителю машины. — Ты был прав насчет того, что она совершенно потеряла память. У нее к тому же еще и галлюцинации.
Сидящий за рулем бородатый человек не произносил ни слова. И отчего-то она почувствовала, что только в нем может найти хоть какое-то сочувствие к своему положению. От остальных, сидящих в машине, шла аура какого-то ледяного холода и ужаса, словно от посланцев дьявола, призраков ночи. Они были какие-то фальшивые, с накладными усиками, волосами, в затемненных очках, с выпуклыми блестящими глазами, квадратными плечами. И только от сидящего за рулем бородатого человека исходила аура чего-то хоть отчасти живого…
— Послушайте, — крикнула она водителю. — Мне знакомо ваше лицо, я вижу ваше лицо в зеркале. Послушайте, совершается преступление, помогите мне. Поглядите, кто сидит рядом с вами!
Но голова человека за рулем не дрогнула. Он думал о чем-то своем.
— Вас накажет бог, — произнесла она четким твердым голосом. — Вас обязательно накажет бог за ваши злодеяния. Вы убили Ираклия, он был такой добрый и отважный человек. Будьте вы прокляты!
— Сиди и не рыпайся, — пробасил сидящий справа от нее огромный человек с выпирающей челюстью, квадратными плечами и круглыми бессмысленными глазами. Нечего тут нам гнать!
— Господи, — шептала женщина, бросая взгляды то на одного, то на другого подонка. — Какие вы все одинаковые. Я помню все, я вспомнила все — Трушкина, Костоедова, Ангелину Антиповну. Как вас много, как же вас всех много…
— Много, много нас, — успокоил ее огромный. — Побольше, чем вас.
— Только не будет вам счастья от чужого горя, — шептала она, кусая губы от душащих ее нестерпимых воспоминаний.
— А нам счастья и не надо, — басил большой. — Нам бабки нужны, баксы, и чем больше, тем лучше.
Человек в парике и с накладными усами и бровями сидел молча, прямо глядя перед собой и никак не реагируя на происходящее. Только один раз он нарушил свое молчание:
— Жарко что-то, — произнес он. — И душно. Не нравится мне что-то здешний климат. То ли дело у нас, в Мукачево, такие места.
— Вы, вижу, патриот своей родины, Яков Михайлович, — произнес человек, похожий на Кузьмичева.
— А как же? Я не какая-нибудь перелетная птица, как некоторые, — слегка покосился он на сидящую справа от него женщину. — Я тоскую по своей земле и когда-нибудь осяду там, в маленьком домике и буду заниматься выращиванием цветов.
— Никогда ты не будешь заниматься выращиванием цветов, гад! — крикнула женщина, пытаясь ударить его в лицо. — Ты сдохнешь от воспоминаний о своих преступлениях, ты сгниешь заживо. Ираклий будет являться тебе по ночам.
— Тихо, ребеночек, — прошипел Яков Михайлович, у которого яростно чесалась под париком лысина. — Со мной такие шутки не пройдут. Держи ее за руки, Крутой, а то она больно борзая.
— Послушайте, как вас даже называть, не знаю, — произнес человек, похожий на Кузьмичева. — Не заставляйте нас применять к вам силу. Мы же сказали вам, что везем вас к родителям. А вы говорите черт знает что. Тут взрослые и серьезные люди.
— Вы не люди, — прошептала обессиленная женщина. — Вы нечисть, которая должна сгинуть с первыми утренними лучами.
— Не сгинем, не боись, — успокоил ее Яков Михайлович. — Скорее сгинешь ты, если слишком много будешь себе позволять.
Бородатый же, сидящий за рулем, продолжал крутить баранку и о. чем-то напряженно думать.
А машина на огромной скорости неслась в неведомую темную даль.
— Этого не может быть, не должно быть. Однако это есть, — прошептал Владимир Раевский, стоя рядом с полицейскими на улице Юлдуз около дома из красного кирпича. — Наверное, мы и впрямь прокляты богом.
Генрих Цандер, извлекая из памяти свои познания в тюркских языках, пытался говорить с усатым полицейским по-турецки, однако получалось довольно плохо. Проще оказалось перейти на английский, который все в какой-то степени знали. Полицейский охотно рассказывал, горячился, махал руками, проклиная на чем свет стоит русскую мафию, не дающую им спокойно жить.
