Он сказал сам себе: "Закончено", когда в окно упал горячий луч солнца. Суеверно Андрей прикрыл рисунок чистым листом и придавил тяжелой книгой. Еще раз посмотреть на живую, дышащую Ирину он побоялся. Надо на какое-то время с нею расстаться. Она сказала прощаясь: "Спокойной ночи!" Была ли эта ночь для него спокойной? Да! Иного спокойствия он и не хочет. Если бы у него были такими, как сегодня, все ночи!
Теперь, пожалуй, можно и уснуть. Или хотя бы просто полежать. Щемило сердце. Что это, подтверждение "исследований" Надежды Григорьевны, прогрессирующее развитие болезни?
В дверь постучали. Письмоносица Валя подала Андрею утреннюю почту. Сказала с сожалением:
- Сегодня только девять.
Она привыкла в первые дни после открытия выставки носить Андрею письма целыми ворохами. Гордилась этим, словно бы растущий успех художника становился и ее личным успехом.
Да, писем в этот раз было немного, но три конверта сразу привлекли особое внимание Андрея. И он какую-то долю минуты заколебался, который из них вскрыть первым. Он выбрал с обратным адресом Юрия Алексеевича.
"Дорогой Андрей Арсентьевич, - уже нетвердой рукой писал ему старый искусствовед, - случился у меня на днях с визитом, по давней дружбе, Роман Васильевич Суздалев. Тот самый, что в центральной прессе достойно оценил Ваши рисунки. Он сожалел, что по какой-то нелепой причине он с Вами не повстречался, не познакомился лично. Однако великолепная информация о Вашем жизненном пути, которую он получил от образованнейшей супруги секретаря обкома, главной устроительницы выставки, позволила ему в своей статье не наделать существенных ошибок в том, что касается Вашей биографии. Если это не так, он приносит свои извинения.
Радуюсь. Радуюсь триумфу Вашему, в надежде, что он Вам не закружит голову, и в законнейшем предположении, что Вас теперь из родной Сибири и клещами не вытянешь. И в этом есть великий смысл: развивать культуру повсеместно, а не стягивая ее созидателей непременнейше и побыстрее в первопрестольную.
Но всякое правило возвышенно лишь тогда, когда к нему приложимы и возвышенные исключения. И в таком рассуждении вот что я хотел бы Вам, дорогой мой, сообщить: одно из весьма солидных московских научных издательств намерено обобщить в капитальнейшем атласе, состоящем, разумеется, из многих томов, все, что было разбросано ранее по разнопрофильным книжицам. А тема "Фауна и флора СССР". По географическим зонам (вот Вам бы, скажем, Сибирь). Художественное воспроизведение пером. Но в цвете. По фотографиям и с натуры (уточнения). Сроки исполнения работы жестко не ограничены, предположительно десять, пятнадцать лет. Привлекается значительный круг отличных художников, но место для Вас застолблено. Оплата... Ну-с, я думаю, для Вас это вопрос второстепенный. Слава не шумная, но высочайшее к Вам уважение в ученых сферах всего мира среди соответствующих специалистов. И полная возможность при этом трудиться над заветными своими замыслами, сиречь над "квадратурой круга" и над иллюстрацией детских книжек. Остается проблема жилья. Для Москвы это, как и всегда, острейшая проблема. И если Вы уже обзавелись многочисленной семьей, все значительно осложняется. В ином случае милости просим ко мне. Спать будете не под кроватью.
Путем переписки согласовать все детали трудновато, а посему, коли имеется такая возможность и желание, приезжайте на недельку-другую для конкретных переговоров в столицу.
Кстати, здесь Вы сумеете повидаться и с милейшим Альфредом Кристаповичем Янишем. Заходит ко мне, старику, щеголяет в генеральских погонах. Пьем чай, спорим напропалую, вспоминаем общих знакомых, а стало быть, и Вас. Почему у Вас с ним оборвалась переписка? Впрочем, не вхожу в сию деликатную область.
Преданный Вам Ю.А.".
Андрей задумался. Очень кстати пришло это письмо. Очень кстати. Предложение Юрия Алексеевича и само по себе интересно, оно открывает долголетнюю перспективу уверенной работы в самом излюбленном для него, Андрея, жанре, а главное, дает хороший повод поехать немедленно в Москву, оторваться недели на две, на три от Светлогорска.
Его томил какой-то непонятный страх перед, конечно же, возможной новой встречей с кем-либо из трех "невест" и совсем неизбежной встречей с Ириной и Седельниковым. Словно бы что-то в минувшую ночь меж ними произошло такое, после чего трудно друг другу глядеть в глаза. Андрей даже не смог бы сейчас заставить себя посмотреть на карандашный портрет Ирины, потому что портрет был все равно как и живая Ирина.
Он распечатал второе письмо, тоже из Москвы, с типографски оттиснутым на конверте длиннейшим названием какого-то учреждения, подведомственного Министерству лесной промышленности. Андрей бросил взгляд в конец письма. Довольно четкий росчерк: Н.Маков. Кто же это? И вспомнилось: по возвращении с фронта первая ночь в Светлогорске, гостиница, седоватый сосед по койке в номере на двоих, ужин всухомятку и энергичная защита Маковым сибирского кедра. Завязался тогда разговор и о "свинцовом человечке".
