Хейс расстегивает застежки на моем комбинезоне, отбрасывает нагрудник и задирает вверх термофутболку, обнажая мою голую грудь. Изменения, которые претерпевает мое тело с каждой стадией беременности, похоже, возбуждают его. Руками, языком, зубами и губами он поклоняется моему растущему и меняющемуся телу, словно это алтарь.
Он раздевает меня, а я срываю с него одежду, пока мы оба не остаемся голыми. Хейс ложится на спину и притягивает меня к себе. Я устраиваюсь поудобнее, оседлав его бедра.
— Ты такая чертовски сексуальная. — Большими ладонями скользит по моему животу, перекатывая и пощипывая соски.
Я выгибаю спину, чувствительность пронзает меня стрелами удовольствия.
— Я люблю тебя.
— Я знаю.
Я смотрю на него сверху вниз.
Хейс прикусывает губу, чтобы я не увидела его ухмылку, и терпит неудачу. Затем толкается бедрами вверх.
— Ты знаешь?
Он пожимает плечами.
— Ага.
Я отталкиваю его руку от своей груди.
— Ты пытаешься со мной поссориться?
Его руки теперь на моих бедрах, и он двигается так, что мне приходится заставлять себя не застонать от удовольствия.
— Я не затеваю ссор, Несс. Это делаешь ты.
— Я не затеваю!
— Затеваешь прямо сейчас.
— Это ты начал... О, боже! — Хлопаю ладонями о его грудную клетку, и стону, когда он входит в меня одним сильным толчком.
— Так что ты говорила? — спрашивает Хейс, его голос тяжел от вожделения, но с оттенком юмора.
Откидываю голову и вдыхаю воздух, чувствуя, как Хейс полностью заполняет меня. Я чувствую его так глубоко, так полно, и мне хочется большего. Намного большего. И начинаю двигаться.
— Да, вот так, — шепчет он. — Боже, посмотри на себя. Такая чертовски красивая.
Всю жизнь считала, что меня недостаточно. Что я недостойна любви, если не вписываюсь в рамки, установленные передо мной. Хейс был прав, когда обвинил меня в бегстве. Я бежала, чтобы избежать боли. Боль была меньше, если я уходила первой. Именно поэтому избегала сближения с его семьей в Нью-Йорке, и именно поэтому избегала сближения с ним. Если бы я позволила себе снова влюбиться в него, это могло бы закончиться только разбитым сердцем.
Но таков риск в жизни. Чтобы в полной мере ощутить свою человечность, мы должны быть готовы к тому, что нам причинят боль.
И я прыгнула. Двумя ногами, всем сердцем, прыгнула в возможность.
И Хейс был рядом, чтобы подхватить меня.
Хейс
— Хочешь подержать ее? — Я держу крошечный сверток с завернутой в него малышкой.
Авиана родилась три недели назад. И столько же времени мне потребовалось, чтобы смириться с мыслью о том, что кто-то другой может прикоснуться к ней, но теперь вся моя семья прилетела, чтобы остаться с нами на выходные и познакомиться с нашей новой дочерью. Мы все собрались вокруг нее в просторной гостиной, заставленной столами из восстановленного дерева, диванами с мягкой обивкой и толстыми коврами.
Мой брат Алекс так крепко скрестил руки на груди, что к ним никак не может притекать кровь.
— Я боюсь ее трогать.
— Это вызовет некоторые проблемы, когда появится наш ребенок, — говорит Джордан, глядя на своего мужа. Она на втором месяце беременности, и Алексу трудно свыкнуться с мыслью о том, что под его опекой находится такой хрупкий человек.
— Она выглядит такой хрупкой, — ворчит Алекс.
— Дай мне эту маленькую диву. — Кингстон протягивает руки. — Думаю, ей пора узнать, чем отличается высокая мода от прет-а-порте.
Со взглядом, говорящим о том, что ему лучше быть чертовски осторожным, я кладу свою малышку ему на руки.
— Она похожа на Ванессу, — говорит Хадсон, глупо улыбаясь маленькому розовому личику Авианы, поскольку это единственная открытая часть ее тела под плотно завернутыми одеялами.
Кингстон наклоняет голову.
— А мне кажется, она похожа на меня.
Габби прижимается к его руке и смотрит на ребенка.
— Я хочу такую же.
Взгляд моего младшего брата устремляется на его невесту.
— Сейчас?
Она пожимает плечами.
— Да, почему бы и нет?
Кингстон передает Авиану обратно мне и хватает Габби за руку. Она со смехом отстраняется.
— Ну не прямо сейчас же.
— Ты сказала «почему бы и нет». Я не могу придумать причину, чтобы не начать немедленно. — Он подхватывает ее на руки и несет к главной лестнице, ведущей в комнату, в которой они остановились. Которая, к счастью, находится в дальней части дома.
Хейван отпрыгивает с дороги моего нетерпеливого брата, когда спускается по ступенькам.
— Мама спит.
— Хорошо.
Ванесса не спала всю ночь, кормила малышку грудью. Педиатр сказала, что это потому, что у Авианы скачок роста. Я связался с этой женщиной и предложил ей неприличную сумму денег, чтобы она оставалась на связи в любое время суток. Думаю, медицинские работники обычно так не поступают.
Хейван протягивает две бутылочки с грудным молоком.
— Она сцедила, так что, надеюсь, сможет проспать следующее кормление Ави. Привет, сестренка, — говорит она, подходя ко мне.
Я беру бутылочки с молоком, а она — ребенка.
Наблюдать за Хейван с ее младшей сестрой — это пытка в лучшем смысле этого слова. Еще ни разу я не видел их вместе, чтобы у меня не защипало глаза от нахлынувших эмоций.
