Вот раздаются сладкие звуки […] чарующих женских голосов. Они сливаются в страстный молитвенный напев – и его подхватывают все новые и новые голоса. В этот напев каждый вкладывает свои мольбы, свои страдания – вот участь узника, закованного в цепи, которого ведут в неизвестность […] Все это пугает и мучает. Молящиеся просят Создателя: освободи нас, вызволи отсюда, дай нам счастливое, светлое завтра, веди нас дальше путями жизни, как вел до сих пор. Пусть все ограничится лишь нашим страхом, нашим испугом.
Мы подъезжаем к Варшаве. Каждый из нас многое бы отдал за то, чтобы увидеть хоть одного варшавского еврея. Как счастливы мы были бы, если бы смогли увидеть хоть одного из них – из тех, чьих братьев и сестер уже наверняка постигла страшная участь! Может быть, кто-нибудь их них смог бы рассказать нам правду, открыть нам цель этого дальнего путешествия?
Увы! Никаких следов евреев на этой варшавской станции, когда-то полностью еврейской, теперь нет11. Вокруг снуют люди с серьезными, полными злости взглядами, которые ждут нужного им поезда. Но все они чужие для нас, их появление вызывает у нас только зависть и ненависть: почему они свободны и идут куда хотят? Почему они могут купить билет на поезд, который повезет их к дому – надежному и теплому? Почему у них есть возможность поехать туда, где ждут их жена, дети, которые готовы раскрыть им объятия?
А нас – везут против нашей воли, везут не в теплый дом, а в пустоту. Нам не улыбнутся жены при встрече, нас не обнимут матери, увидев нас, не засмеются дети, – нас ждут только злые, страшные взгляды наших ужасных врагов, в руках у них нагайки, холодное оружие – а когда нужно, и винтовки. Этими горестными размышлениями подавлены несчастные.
Вдруг молчание прерывает один человек, который приходит из соседнего отсека12 и радостно говорит: «Евреи! Вот весть от наших предшественников – от тех, кто был отправлен в лагерь предыдущими транспортами». В своем отсеке он нашел на стене надпись и целиком маршрут путешествия с момента выезда до прибытия в Германию.
Все обрадовались, увидев хоть какой-нибудь след, оставшийся от тех, кто исчез безвозвратно. Все читают эти слова; кажется, что ты говоришь с мертвыми, что они рассказывают тебе обо всем. Вот они, как живые: несколько недель назад их увезли – и теперь от них не осталось ничего, только эта надпись, которая привела нас в такое волнение. Евреи, теперь вы можете прочитать надпись, оставленную ими – теми, чью трагическую судьбу рисовало вам воображение! Как умны были они – те, кто ехал тогда, кто предвидел, что мы ужаснемся их судьбе, – они оставили нам знак, послание, которое должно нас успокоить, вселить в нас уверенность, мы последуем их примеру и напишем обращение к тем, кого повезут этим поездом в ближайшие дни: пусть они будут нам благодарны за заботу о них.
Но вдруг радости как не бывало. Ее сменило отчаяние – оно захватило нас в свои сети. Одна фраза […] всех повергла в ужас: «Мы прибываем в Германию». На этом заканчивается надпись. Здесь обрывается нить. До этого мы были вместе, а теперь они исчезли, они оторваны от нас. Они написали историю своей жизни – до того момента, как прибыли в Германию13, то есть попали на территорию врага. Мы могли следить за тем, что с ними происходило, – до того момента, как они оказались в руках жестоких бандитов.
Над миром – тихая темная ночь. Поезд остановился. Опасно ехать с подлыми преступниками, когда нет света. Посреди старой станции стоит поезд из 20 вагонов в ряд, внутри этих вагонов – 2500 детей несчастного, гонимого народа. Вагоны мрачные, полные смертной тоски: из их окон выглядывают испуганные, измученные, обессилевшие дети народа, приговоренного к смерти. Они ищут в ночном мраке луч света, который озарит и оживит эту тьму, – но поиски их напрасны. Ночь страшна, вокруг только темень. По черным вагонам время от времени пробегает луч света – но это чужой, холодный, мертвый свет. Это наши конвоиры светят в вагоны-тюрьмы, чтобы удостовериться, что никто из нас – «опаснейших преступников» – не собирается бежать, искать спасения в непроглядной ночной темноте.
