А сами уже засели навсегда, как валуны в грунте, и только пепельницу могут взглядами по столу передвигать.
Дети меж тем возвращаются из школы. Ходят, уже вовсю вписались — такая новая отчужденность — а то все жались к нам. У них общая комната.
Из огромной кучи мелких, сложно сделанных и совершенно бесполезных предметов торчит школьный рюкзак. Из рюкзака торчит ботинок. Вообще, видимо, китайцы при помощи урагана музыкальных поздравительных открыток на микросхемах и кукол в мокасинах ручного шитья с детства внушают человечеству мысль, что любой предмет материального мира можно купить у них за доллар и возиться с производством чего бы то ни было — просто бессмысленно. Но это как бы лирика, а в жизни все мое общение с детьми заключается в том, что я на них периодически ору, чтобы навели в своей комнате порядок, потому что это действительно невозможно.
Яэль воспринимает мои вопли нормально, опустит глаза и молчит — отцу положено кричать, а детям — слушать. Я и сейчас думаю, что в том, что я стал нормальным человеком, кончил школу и получил специальность, есть большая заслуга моего отца — он страшно на меня орал, что я не убираю секретер, никогда не бил, конечно, но и я, в общем, редко…
Короче, Яэль воспитание, вроде, переносит ничего, а Игорь — совсем теряется парень. Белеет, дрожит, и вижу — сейчас укусит. Домой приходит поздно, а по законам штата детям до четырнадцати запрещено находиться вечером на улице без сопровождения взрослых. Я решил сходить к ним в школу. Школа муниципальная, бесплатная, не учатся там только черви и ящерицы, и о ненормальном поведении или плохой учебе детей родителям не сообщают не из разгильдяйства, а потому, что норма понимается столь широко, что в нее укладывается практически все.
Ну, до классных руководителей меня не допустили. Школьный секретарь, такая симпатичная косоглазая негритянка, я бы сказал — черная монголка, разговаривала со мной через микрофон, вмонтированный в разделявшую нас перегородку из прозрачного пуленепробиваемого пластика, по которой, пока она набирала на компьютере имена моих детей, медленно и нагло ползла сверху вниз средних размеров черная муха. «Яэль Портной? — Прирожденный лидер. Отношения с товарищами отличные. Замечаний по учебе нет». — Муха доползла уже до середины перегородки — до секретаршиного лица, и если бы я шлепнул по ней ладонью — секретарша могла бы подумать, что я пытаюсь ее ударить.
Изо всех сил сдерживаясь, спросил про Игоря.
— Игги? — Два аккорда на компьютере, взгляд на экран. Мудрая муха застыла на уровне белого секретаршиного воротничка. — Игги немного эпсент.
— Как? — закричал я в микрофон. — Физикали или ментали?!
— И так и так. Вообще мальчик социально приемлемый, не взрывает на уроках, не нападает на товарищей.
Муха тем временем пересекла стекло, шагнула на деревянную стойку, но, как только я поднял ладонь для страшного удара, рванувшись в воздух с оскорбительным воем, исчезла в воплях, стуке и мелькании школьного коридора.
Возвращаюсь домой. Приходят дети. Начинаю орать:
— Где ты был?! Где ты шляешься вместо школы?! Ну-ка, говори! Ты понимаешь, что нормальную жизнь нужно заработать? Ты видишь, как Яэль вкалывает? Как мы с матерью вкалываем? Тебя хоть что-то в жизни интересует?
Молчит.
Яэль с такой злодейской усмешечкой:
— Пагим его интересуют.
— Что за пагим?
— Игра такая. Они их собирают, махлифим, меняют.
— Ну-ка, давай сыграем. Надо же мне тебя понять.
Стоит. Не знает, как реагировать. Глаза бегают.
— Ну давай, я тоже хочу сыграть.
Видит — деться некуда. Откапывает рюкзак, достает оттуда такую здоровую круглую жестяную коробку из-под печенья, на крышке — дома с красными крышами.
— Так вот что ты в портфеле носишь!
Опять дернулся, но поздно, достал уже. В жестянке — кружочки из плотного картона с компьютерными чудищами на одной стороне и какими-то знаками и цифрами на другой.
— Ну, и как в это играют?
— Мехалким. Тебе пять, мне пять.
— И что дальше?
— Есть фосез.
— Что это значит?
— Ну оэс, файе, воте.
— Ага, понял.
— Мэйк э тен.
Яэль поясняет: «Сделай свою очередь».
— В смысле — ходить? А как ходят?
— Возьми и сроу.
— Да ты на каком языке говоришь?
Молчит.
— Э-э, милый, да ты у нас без языка остался. Ты думаешь-то на каком?
Яэль: «Он вообще не думает».
Игорь со счастливым от освобождения злобы лицом дает Яэль пинка. Яэль вцепляется ему ногтями в щеку. При этом они задевают за кусок кирпича, заменяющий книжному шкафу переднюю ножку, книги сыплются мне на голову, я успеваю поймать шкаф спиной и дико кричу:
— Сто-о-ять, с-суки!!! Кирпич под ножку!
Испуганные дети подсовывают кирпич.
— Быстро подняли книги!..
Книги со стуком занимают свои места.
