Узкий яркий луч, возникнув в прихожей, добежал почти до моих ног и начал медленно расширяться, бледнея. Я не обманулся и не посчитал его чем-либо, чем он не являлся (хотя уже подозревал, что проворонил между делом переход и не был уверен, такими ли вижу вещи, как прежде): дверь, которую я поставил на собачку, когда выяснял ситуацию в коридоре, приоткрывалась, пропуская снаружи обычный свет. Но стронул ее не случайный ветерок, гуляющий на лестнице; я сразу понял: по ту сторону – гость. И гость собирается войти.
Часы песочные пройдут хорошо, а вот коса может зацепиться за притолоку.
Тем временем предел мой все-таки наступил: легкие сжались в два грецких ореха, отчаянно запульсировали – и слиплись, как пустой полиэтиленовый пакет. Скорчившись, вцепившись в стул, я судорожно втягивал живот и набирал за щеки бесполезный воздух.
Однажды мне, еще школьнику, амбулаторно ремонтировали сломанный в драке нос: вставляли в ноздрю блестящий стальной стержень и двигали туда-сюда. Было больно, но я запомнил не боль, а ощущение в гортани, когда хлестала вниз, в желудок, тяжелая и горькая кровяная струя.
Теперь тем же путем хлынула в меня – пустота.
Дверь распахнулась – и свет померк: фигура на пороге не отличалась костлявостью. На долю секунды я забыл, что со мной творится. Гость свалил с плеча здоровенную сумку и поинтересовался:
– Кто-нибудь есть?
Я захрипел, захоркал горлом – и наконец раскашлялся взахлеб.
Пузырь лопнул, отдав в нос, как стакан газировки. А гость уже шарил рукой по стене в кухне, нащупывая выключатель.
– С другой стороны, – прокаркал я, глотая гласные. – Здорово,
Андрюха!
– А чего случилось-то? Тьма египетская. Звонок не работает. Ты один?
Он шлепнул по клавише. Поглядел на стены и потолок. Все еще сомневающийся и удивленный, я тер ладонью кадык и тихонько пробовал голос: "ха", "хы", "хо". Дыхание восстанавливалось. Я хотел объяснить ему, что все работает, только на кнопку звонка нужно не давить, как слон, а нажимать немного вбок – большинству удается. Хотел повторить: Андрюха…
– Ну ты даешь, – сказал он и уважительно присвистнул, кивнув своим каким-то соображениям. – А с шеей что?
Я смотрел на него снизу вверх.
– Ничего. Горло болит. Андрюха, откуда ты взялся?
– Не ждал?
– Осенью – ждал. В обычный срок. Я решил: наверное, ты там зимуешь…
(Слишком быстро. Кто задает вопросы, кто отвечает? Не совсем я или совсем не я?)
Он поморщился: тоскливее, чем зимний Казахстан, надо еще поискать место.
– Всю экспедицию вывезли вовремя. Это начальник мой – энтузиаст.
И мы с водилой как додики при нем: доделывали кое-что, по пояс в снегу. Считай, два месяца лишних. Ужинать будем?
– Ну, будем, если ты голодный. Как же вы не замерзали, в палатках?
– Смеешься? Дубака резать под брезентом! Остановились в поселке.
Баня, кино крутят индийское, казашки молодые… Большой поселок.
(Андрюха, ты ведь знаешь меня как никто другой. Ты можешь растолковать мне, что не так с моей жизнью? Где, в чем, когда умудрился я сделать такую ошибку, что вот теперь намертво стиснут, словно приготовлен к трепанации черепа, и ни черта не осталось – ни злости, ни любви, ни стремления вырваться, и самый ход времени обдирает меня, как наждак, – а Бог сторожит и за все это приведет на суд, а я понятия не имею, в каком направлении выкарабкиваться?..)
Он повесил куртку в прихожей. По полу, за ремень, приволок оттуда свою сумку и объявил:
– Полбанки "Кубанки". Годится?
На зеленой пробке-бескозырке я прочитал: г. Мозырь. Беларусь.
– Столица Кубани, – сказал я. – Где ты ее брал?
– Здесь, на вокзале. Да я проверил.
– Она же запечатана…
Андрюха перевернул бутылку горлышком вниз.
– Видишь пузырики?
– И что?
– Стало быть, не вода.
Я поднялся и вымыл две чашки. Показал: пакет с рисом – на антресоли. И масло, если не найдет здесь. Руки-ноги подчинялись неплохо, но скорее по закону, нежели по благодати.
– А мясца? – спросил Андрюха.
Я развел руками:
– Извини…
Тогда он поковырялся в сумке еще и достал большую банку китайской тушенки. Засыпал рис в кастрюлю.
– Все, поехали! – Мы чокнулись. – За встречу!
Водка, разумеется, была дрянная, сивушная. Но почти сразу мне стало легче.
– За встречу и с Новым годом! – добавил Андрюха.
Пару недель тому назад уже приходила с шампанским моя дама сердца, и соседи наверху до утра плясали. Я подумал, что сейчас
– это какая-то шутка, соль которой понятна в неизвестном мне контексте. Андрюха, однако, потребовал включить радио, поскольку вторую намеревался выпить непременно под куранты. И на мое недоумение: с какой стати? – терпеливо разъяснил: сегодня – тринадцатое. Тринадцатое января. Новый год. Старый.
Я поведал ему, что приключилось с моим "Альпинистом".
Мы были похожи с Андрюхой: ростом, типом лица, неуклюжестью. За годы нашей дружбы нам не раз случалось совершать синхронно и независимо одинаковые оплошности: скажем, сидя за одним столом, опрокидывать на себя стаканы с вином или чашки с чаем. Он отличался пристрастием к костюмам и галстукам, опрятной формой бороды и наличием на носу несильных очков в элегантной оправе.
