Однажды пасмурным мартовским утром, когда шел мелкий холодный дождь, Уолтер ехал со своей помощницей Лалитой из Чарльстона в горы Западной Вирджинии. Хотя Лалита водила не то чтобы осторожно, Уолтер предпочитал быть пассажиром, нежели предаваться праведному гневу, сидя за рулем. У него неизбежно возникало ощущение, что лишь он один из всех водителей на этой дороге соблюдает нужную скорость и ловко балансирует на грани между слишком дотошным соблюдением правил и опасной халатностью. За последние два года Уолтер провел немало неприятных часов на дорогах Западной Вирджинии: то он висел на хвосте у какого-нибудь копуши, то сам притормаживал, чтобы наказать того, кто висел на хвосте у него, то героически защищал средний ряд скоростной дороги от придурков – любителей обгонять справа, то сам объезжал справа, когда средний ряд перекрывал какой-нибудь идиот, болтун с мобильником или лицемерный поборник ограничения скорости. Уолтер без устали ставил психические диагнозы водителям, забывавшим включать поворотники, – как правило, молодым людям, по-видимому, считавшим включенные фары оскорблением для своей мужественности, недостачу которой они компенсировали гигантскими размерами пикапов и джипов. Уолтер возбуждал человекоубийственную ненависть в извечных нарушителях рядности – водителях угольных фур, которые регулярно, раз в неделю, устраивали страшные аварии на вирджинских дорогах, и бессильно обвинял продажных законодателей штата, которые отказывались снизить максимально допустимый вес груза, хотя ужасающие разрушения, которые способна причинить фура весом в пятьдесят тонн, казалось бы, говорили сами за себя. Он злился и ворчал, если едущий впереди водитель тормозил на зеленый свет, а затем очертя голову бросался вперед на желтый, заставляя Уолтера целую минуту торчать на перекрестке, хотя на мили вокруг не было ни единой машины. Лишь памятуя о Лалите, Уолтер оставлял непроизнесенной гневную тираду, которая просилась на язык всякий раз, когда его прижимал к обочине какой-нибудь идиот, отказывающийся абсолютно законно повернуть направо на красный свет. “Эй ты! Слышишь? Ты на свете не один, другим тоже надо как-то ездить. Поучись водить, але!” Лучше уж ощущать прилив адреналина, когда Лалита вжимает педаль газа в пол и проносится мимо ползущих на холм грузовиков, чем рисковать закупоркой мозговых артерий, тащась в хвосте очередной фуры. Когда машину вела Лалита, Уолтер мог спокойно рассматривать серые аппалачские леса и хребты, изуродованные горными разработками, и направлять свой гнев на более достойные внимания проблемы.
Лалита была в наилучшем расположении духа, когда они, преодолев пятнадцатимильный наклонный отрезок дороги, въехали на шоссе I-64, легендарный “жирный кусок”, на котором сенатор Берд заработал феноменальную сумму.
– Я готова праздновать победу, – сказала она. – Мы ведь сегодня отпразднуем?
– Сначала придется найти в Бекли приличный ресторан, – ответил Уолтер. – В противном случае, боюсь, праздника не будет.
– Давайте как следует напьемся! Можно пойти в лучший бар и выпить мартини.
– Разумеется. Я поставлю вам огромную порцию мартини. Если угодно – даже не одну.
– И вы тоже должны выпить. Хотя бы разок, – сказала Лалита. – Сделайте ради такого случая исключение.
– Не исключено, что мартини меня убьет.
– Значит, вы выпьете светлого пива. А я три мартини, и потом вам придется нести меня в номер на руках.
Уолтеру не нравилось, когда Лалита говорила такие вещи. Эта отважная молодая женщина – в сущности, единственная радость его жизни в последнее время – сама не понимала, что говорит. Лалита не сознавала, что физический контакт между работником и нанимателем – неподходящая тема для шуток.
– После трех мартини у вас есть все шансы понять, что значит “снесло крышу”, – сказал Уолтер, неуклюже намекая на то, что им предстояло увидеть в округе Вайоминг.
– Когда вы напивались в последний раз? – поинтересовалась Лалита.
– Никогда.
– Даже в старшей школе?
– Ни разу.
– Уолтер, но это же невероятно. Вы непременно должны попробовать. Иногда бывает так приятно выпить. От одной кружки пива алкоголиком не станешь.
– Меня не это беспокоит, – сказал Уолтер, одновременно задумавшись, искренен ли он. Отец и старший брат – тяжкий крест всей его юности – были алкоголиками, да и жена, на глазах превращавшаяся в проклятие его зрелых лет, имела несомненную тягу к спиртному. Свое безупречное воздержание Уолтер считал чем-то вроде тихого бунта – в молодости он хотел как можно меньше походить на отца и брата, а потом неизменно оставался настолько же ласков с Патти, насколько она в нетрезвом виде бывала недобра к нему. Это был один из способов их сосуществования: Уолтер был всегда трезв, Патти порой напивалась, и ни один из них ни разу не предложил другому измениться.
– Тогда что же вас беспокоит? – спросила Лалита.
– Неохота менять образ жизни, который не подводил меня на протяжении сорока семи лет. Если ничего не сломалось, зачем чинить?
