Может быть, и мне придется, может быть, может быть, повторяла она себе, ополаскивая цыпленка, и тут же уверяла себя, что вовсе не это имела в виду. С озера донесся плеск, и она увидела, как Ричард плывет из тени деревьев к золоту пополуденного солнца. Если он и правда ненавидел солнце, как утверждал в своей старой песне, нелегко ему приходилось в северной Миннесоте в июне. Дни длились так долго, что казалось удивительным, что у солнца не кончается топливо. Что оно все горит и горит. Она поддалась искушению ухватить себя между ног, попробовать воду и отшатнуться, вместо того чтобы тоже пойти плавать. Я жива? У меня есть тело?
Картофелины были нарезаны странными линиями и напоминали какую-то геометрическую головоломку.
Ричард принял душ и вошел на кухню в старой футболке без надписей – пару десятилетий назад она была ярко-красной. Волосы ненадолго покорились и, как в молодости, сияли черным блеском.
– Ты изменилась с зимы, – заметил он.
– Нет.
– То есть – нет? У тебя другая прическа, и ты отлично выглядишь.
– Да ладно, другая. Совсем чуть-чуть другая.
– И наверное, чуть-чуть поправилась.
– Нет. Ну, немножко.
– Тебе идет. Так лучше, чем совсем тощей.
– Это ты пытаешься изящно намекнуть, что я разжирела?
Он закрыл глаза и скорчил гримасу, словно пытаясь взять себя в руки. Затем открыл глаза и поинтересовался:
– Откуда все это дерьмо?
– А?
– Ты хочешь, чтобы я уехал? В этом дело? Ты все время так себя странно ведешь, что мне кажется, что я тебя достал.
Жареный цыпленок пах знакомо – что-то такое ей раньше доводилось есть. Она помыла и вытерла руки, порылась в недоделанном шкафчике и нашла там бутылку кулинарного хереса, всю в строительной пыли. Она налила херес в стакан и села на стол.
– Честно? Рядом с тобой я нервничаю.
– Не надо.
– Ничего не могу поделать.
– У тебя нет причин.
Этого ей слышать как раз не хотелось.
– Я только стаканчик выпью, – сказала она.
– Ты что-то путаешь. Мне плевать, сколько ты пьешь.
Она кивнула.
– О’кей. Приятно знать.
– Ты все это время хотела выпить? Е-мое. Пей.
– Я и пью.
– Странная ты. Это комплимент, если что.
– Принимается.
– Уолтеру очень повезло.
– Вот тут нестыковка. Он, кажется, уже так не считает.
– Считает, уж поверь мне.
Она потрясла головой:
– Я хотела сказать, что мои странности вряд ли ему нравятся. Хорошие странности ему по душе, но плохие – не особенно, а именно они ему в основном и достаются в последнее время. Я хочу сказать – есть своя ирония в том, что ты как раз не против плохих странностей, но ты не мой муж.
– Тебе бы не понравилось быть мой женой.
– Это был бы кошмар. Наслышана.
– Очень жаль, что наслышана. Хотя ничего удивительного.
– Уолтер мне все рассказывает.
– Разумеется.
На озере утка крякала о чем-то своем. Утиные гнезда скрывались в зарослях тростника у дальнего берега.
– А Уолтер тебе рассказывал, что я порезала Блейку шины?
Ричард приподнял бровь, и Патти рассказала ему всю историю.
– Вот это да! – с восхищением выдохнул он.
– Ужас какой-то, да?
– А Уолтер знает?
– Хм. Хороший вопрос.
– Я так понимаю, ты ему не все рассказываешь.
– Господи, Ричард, да я ему вообще ничего не рассказываю.
– А зря. Может статься, что он знает о тебе гораздо больше, чем ты думаешь.
Она набрала полную грудь воздуха и поинтересовалась, что же такого Уолтер о ней знает.
– Он знает, что ты несчастлива, – сказал Ричард.
– Ну, тут особой проницательности не нужно. Что еще?
– Он знает, что ты винишь его в том, что Джоуи уехал.
– Ах, это, – сказала она. – Это я ему более-менее говорила. Не считается.
– Ладно. Может, ты мне тогда расскажешь? Чего не знает о тебе Уолтер – если не считать, что ты потрошитель шин?
Размышляя над ответом, Патти вдруг ощутила пустоту своей жизни, пустоту своего гнезда и бессмысленность существования – теперь, когда дети разлетелись кто куда. Херес нагнал на нее тоску.
– Спой мне, пока я накрываю на стол. Споешь?
– Не знаю, – сказал Ричард. – Это как-то странно.
– Почему?
– Не знаю. Просто ужасно странно.
– Ты же певец. Ты всю жизнь поешь.
– Мне казалось, что тебе не особо нравятся мои песни.
– Спой мне “Темную сторону бара”. Мне она нравится.
Он вздохнул, опустил голову, скрестил на груди руки и, казалось, заснул.
– Что такое?
– Я, наверное, уеду завтра, если ты не против.
– Ладно.
– Там работы дня на два, не больше. Верандой уже можно пользоваться.
– Ладно. – Она встала и поставила стакан из-под хереса в раковину. – Можно все же узнать, почему? Мне нравится, что ты здесь.
– Так будет лучше.
– Ладно. Как хочешь. Цыпленку еще готовиться минут десять, так что можно накрывать на стол.
Он не двинулся с места. Последовала пауза.
– Эту песню написала Молли. Я не имел права ее записывать. Это было свинство с моей стороны. Продуманное, расчетливое свинство.
– Очень печальная и красивая песня. А как надо было поступить? Забыть ее?
– Ну да. Не использовать. Это было бы правильно.
– Мне очень жаль. Вы так долго были вместе.
– Ну, и были, и не были.
– Я знаю. Но все же.
