Учительница разрешала, хорошо учившийся мальчик Вадик устремлялся к дверям, Вовка же кричал ему вслед:
— Приспичило? Беги-беги скорее, а то…
Класс хохотал, учительница делала Вовке замечание:
— Полесский! Что ты издеваешься над человеком? Как не стыдно?
— Я не издеваюсь, я смеюсь! Потому что я веселый!
— Это нехорошо!
— Смеяться нехорошо? Вот вы никогда не смеетесь — и чего хорошего? Никогда ничего хорошего!
Класс хохотал снова. Вовка был горд, был весел, а теперь рассказывал деду:
— Но у этого, у нашего Вадика, это кончается. Он теперь уже все реже да реже просится выйти, досиживает до перемены. Надо думать и соображать — над чем теперь смеяться? Перманентно?
И серенькие глазки Вовки сверкали страсть как зло, зеленым светом.
И вот еще что удумал мальчишка: зная, что Юрий Юрьевич очень не любит, когда Вовка называет прадеда «дедкой», удумал еще более обидное слово: «детка».
Следующим уроком у них была литература.
Из современных писателей в шестом классе проходили Астафьева, Распутина, Искандера.
Юрий Юрьевич выбрал Распутина.
Он давно слышал: Распутин, Распутин… Слышал, но не читал, все как-то не приходилось, откладывалось на потом.
А года два тому назад прочитал. «Прощание с Матёрой» — и сразу же «Живи и помни», «Последний срок», «Деньги для Марии», «Пожар», чуть ли не всего Распутина прочитал он и все удивлялся, удивлялся. И восхищался, восхищался очень серьезно.
Теперь ему и карты были в руки, и хоть малую часть своего удивления-восхищения он надеялся передать Вовке, никак не ограничиваясь рассказом «Уроки французского», который входит в учебник для шестого класса.
Юрий Юрьевич начал с того, что Валентин Распутин — на редкость человечный человек. Таких людей мало — человечных. Может, на миллион один.
— А вот тогда это зря! — тут же перебил «детку» Вовка.
— Что — зря? — не понял Юрий Юрьевич.
— Ну, если на миллион — один, тогда зачем он? Что он сделает один-то? Самое большее, что он сделает, — уж ты, детка, извини меня, — но самое лучшее, что он сделает, — это разбередит душу такому хлюпику, как, например, ты, демократ. И — всё. И больше ничего. В истории же самое главное — это большинство. Большинство и самый большой политический начальник над большинством — это и есть настоящая сила. Понял? Все остальное ровно ничего не значит.
Хлюпик «детка» готов был снять с себя ремень и хорошо отвозить своего незваного учителя — Вовку, но он сдержался. Не ради себя, ради Валентина Распутина. Ему первый раз в жизни выпала честь сделать что-то ради Валентина Распутина, и мысленно он сказал себе: «Гордись! А с ремнем — это уже не гордость».
В то же время Юрий Юрьевич был удивлен: «Вовка-то! Рассуждает вроде как совсем взрослый человек! Взрослый, но уж очень недалекий. То есть из самых вредных».
И ему не очень захотелось продолжать разговор. Тем более что Вовка и еще спросил:
— Детка! Родители-то сколько дали тебе на мой прокорм?
— Сколько надо, столько и дали.
— А сколько тебе было надо? — не моргнув глазом очень заинтересованно, очень серьезно спросил Вовка.
— Как раз. Столько, сколько они мне дали.
— Я думал, может, мне что-то на карманные расходы перепадет.
— Какие же у тебя карманные расходы, Вовка, могут быть?
— Ну, всякие. Как у всякого порядочного человека, у меня тоже должны быть карманные.
Продолжать разговор о Валентине Распутине уже было Юрию Юрьевичу не по душе, неуместно было, и только он хотел сказать об этом Вовке, как тот принял соответствующую позу и сказал первым:
— Я слушаю… Внимательно! Ты, поди-ка, готовился к уроку-то? Знаю — готовился. Не зря же?
Теперь уже Юрию Юрьевичу было неудобно отказывать.
