Кухня представляла из себя тошнотворный свинарник, от которого пахло безумием. Сидя на кушетке, на которой спал Ричард, Патти пыталась читать одну из книг, которые она взяла, надеясь впечатлить его: роман Хэмингуэя. Но из-за жары, вони, усталости, комка в горле и пластинок Magazine, которые Ричард ставил одну за другой, она не могла сосредоточиться на чтении. Когда жара стала невыносимой, она отправилась к Ричарду, который штукатурил стены, и сообщила, что собирается прогуляться.
На нем не было рубашки, а волосы на груди выпрямились и разгладились под ручейками пота.
— Не лучший район для прогулок, — сказал он.
— Тогда пойдем вместе.
— Дай мне еще часок.
— Нет, забудь, — сказала она. — Я пойду сама. У нас есть ключ от этой квартиры?
— Ты правда хочешь отправиться гулять в одиночку на костылях?
— Да, если ты не хочешь пойти со мной.
— Я же говорю, освобожусь через час.
— А я не хочу ждать час.
— В таком случае, — сказал Ричард, — ключ на столе.
— Почему ты так плохо ко мне относишься?
Он закрыл глаза и, казалось, мысленно сосчитал до десяти. Было видно, как он ненавидит женщин и все, что они говорят.
— Может, ты примешь холодный душ и подождешь, пока я закончу?
— Знаешь, вчера мне казалось, что я тебе нравлюсь.
— Ты мне нравишься. Но я занят.
— Отлично, — сказала она. — Трудись.
На улице, залитой пополуденным солнцем, было еще жарче, чем в квартире. Патти немного побродила вокруг, стараясь не плакать слишком явно и выглядеть так, как будто она знает, куда идет. Река, когда она подошла поближе, оказалась более мирной, чем ночью, теперь она была просто заросшей и грязной, а не зловещей и всепоглощающей. На противоположном берегу располагался мексиканский квартал, украшенный не то к какому-то прошедшему, не то к грядущему, не то к постоянному мексиканскому празднику. Она обнаружила забегаловку с кондиционером, где на нее пялились, но не приставали, и выпила там кока-колы, страдая над своим девичьим горем. Ее тело жаждало Ричарда, но мозг понимал, что она сделала Ошибку, приехав с ним сюда, что все ее ожидания были всего лишь бесплодной фантазией. В окружающем гомоне то и дело всплывали фразы, знакомые по школьным урокам испанского:
Когда она вернулась к дому, солнце превратилось в оранжевый шар, висящий над улицами. Теперь она позволила себе осознать, что намеревалась исчезнуть надолго, чтобы испугать Ричарда. Этот план провалился: дома никого не было. Стены ее комнаты были практически готовы, пол подметен, кровать застелена настоящими простынями и подушками. На индийском покрывале лежала записка от Ричарда, написанная крохотными заглавными буквами, с адресом клуба и указаниями, как добраться дотуда подземкой. В конце было приписано: ПРЕДУПРЕЖДАЮ, МНЕ ПРИШЛОСЬ ПРИГЛАСИТЬ ТУДА ХОЗЯЕВ.
Раздумывая, стоит ли ей туда идти, Патти прилегла и проснулась через несколько часов, ничего не понимая. Ее разбудило возвращение хозяев дома. Она на одной ноге прискакала в соседнюю комнату, где самый неприятный из них, тот, кто без штанов встречал их накануне, сообщил, что Ричард ушел с кем-то еще и просил передать, чтобы Патти не ждала его — он вернется, чтобы отвезти ее в Нью-Йорк.
— Который сейчас час? — спросила она.
— Час.
— Ночи?
Друзья Эрреры заухмылялись.
— Нет, у нас тут солнечное затмение.
— А где Ричард?
— Он познакомился с какими-то девушками и ушел с ними. Куда — не сказал.
Как уже было сказано, Патти не умела рассчитывать расстояния. Чтобы добраться до Уэстчестера вовремя, им с Ричардом надо было выехать из Чикаго в пять утра. Она проснулась гораздо позже, серым дождливым утром, в совершенно другом городе, в другом времени года. Ричарда по-прежнему не было. Она съела зачерствевшие пончики и до одиннадцати читала Хемингуэя, после чего наконец поняла, что уже никуда не успевает.
Она закусила губу и позвонила родителям за их счет.
— Чикаго! — воскликнула Джойс. — Какой кошмар. Аэропорт далеко? Ты можешь взять билет на самолет? Мы думали, что ты скоро будешь. Папа хочет выехать пораньше, чтобы не попасть в пробку.
— Я все перепутала, — сказала Патти. — Извините.
— Может, ты хотя бы завтра утром приедешь? Ужин будет вечером.
— Я постараюсь, — сказала Патти.
