Пэтси высоко задирает нос, проходя мимо меня. Удивительно, что она не осеняет себя крестным знамением, чтобы защититься от моего зловещего присутствия.
— Ты выглядишь так, будто тебе не помешало бы что-то съесть, — говорит Алекс.
Я не припомню, чтобы ела сегодня утром. Я должна быть голодна, но это не так. Я держусь благодаря неестественной смеси из смертельной усталости и энергии. Я делаю мысленную пометку.
Обрати внимание: голод — это триггер для тебя. Нужно поскорее что-то съесть.
— Алекс, скажи мне, что ты выяснил, — в моем голосе слышна надежда. Пожалуйста, пусть то, что он обнаружил, мне поможет.
Мы садимся на продавленный диван с вязаным пледом на спинке. Цветы на пледе такие же, как и на шапочках Пэтси. А, так Пэтси любит вязать. В комнате не видно ни ниток, ни вязальных спиц. Представляю, как она сидит зимой в кресле у потрескивающего камина, кошки уютно свернулись в тепле у ее ног, а спицы постукивают друг о друга. Неужели ребенком я так же сидела у огня в такой же комнате по соседству?
Алекс бросает рюкзак на колени и усаживается поудобнее. Я тревожно сижу на краю дивана. Он достает телефон, возится с ним, а потом подвигается поближе, чтобы показать мне что-то на экране. Я не сразу понимаю, на что смотрю.
Он замечает мои нахмуренные брови и просвещает меня:
— Это фотография избирательного списка дома в начале тысячелетия, в 2000 году.
Обычно я бы фыркнула в ответ на то, что он разговаривает со мной как с ребенком — я знаю, в какой год началось тысячелетие. Но сейчас я не обижаюсь: я хочу, чтобы он рассказал все подробно.
— Как ты это нашел?
Он криво улыбается.
— Скажем так, у нас, юристов, есть свои источники, — тут он снова поворачивается к экрану телефона. — До 2000 года в избирательном списке числились Джон Питерс и его жена.
Джон Питерс. Я копаюсь в глубине своей памяти. Ничего. Это имя не вызывает во мне никакой реакции. Я даже не знаю ни одного Джона.
Алекс показывает еще одно фото:
— Вот копия переписи 2001 года. Она важна, потому что это двухсотлетний юбилей со дня первой переписи в 1801 году.
В любой другой день мне был бы интересен этот урок истории. Очевидно, что раздражение заметно у меня на лице, потому что он поднимает брови, как будто извиняясь, и продолжает.
Он показывает на экран:
— Вот имена членов семьи. Единственное имя здесь — это Марта Палмер.
— Это Марта… — я напряженно выпрямляюсь. — Что случилось с Джоном Питерсом и его семьей?
— Очевидно, они уехали. Помнишь, во второй части того текста он говорил о том, что его жена забрала детей и бросила его?
Я ощущаю нетерпение.
— Куда же они поехали?
Внезапно я встаю и иду к двери.
Алекс поспешно откладывает телефон и уверенно догоняет меня. Он хватает меня и уводит назад, прежде чем я успеваю выйти в холл.
— Куда ты идешь?
Сверхбоевая готовность вернулась, на этот раз вместе с решимостью. Сквозь зубы я произношу:
— Я собираюсь спросить Пэтси в лоб, что она знает о семье, которая жила по соседству…
— Нет, — рявкает он. Он делает глубокий вдох, прежде чем добавить, уже спокойнее и тише: — Оставь очаровательную тетю Пэтси мне. Если ты пойдешь к ней сейчас, она, скорее всего, запустит в тебя Дэвисом, — он смотрит на меня внимательно и оценивающе, заставляя чувствовать себя некомфортно: как бы обнаженной и беззащитной. — Ты выглядишь нервной. Не в себе, — ему можно не добавлять «снова».
Даже не видя свое лицо, я понимаю, что оно становится уродливым.
— Как ты хочешь, чтобы я себя чувствовала, Алекс? Конечно, я чувствую, как будто разваливаюсь по швам. Как бы ты себя чувствовал, — я тычу его пальцем в грудь, — если бы ты думал, что вся твоя жизнь — это ложь? Если бы ты только что ездил повидаться с матерью и знал, что она скрывает от тебя что-то важное?
Мое дыхание неровное, а щека подергивается в нервном тике.
Он расслабляет руку, которой держит меня.
— Давай присядем, потому что я узнал еще кое-что интересное.
Я позволяю ему отвести меня обратно. Когда он достает свой телефон, между нами устанавливается напряженная тишина.
— Это земельный кадастр, — он показывает мне другую форму. — Как видишь, теперь дом записан на имя компании, которая называется «MП». Я предполагаю, что это сокращение от «Марта Палмер» — имя твоей нынешней домовладелицы. Год тот же, 2001-й.
— Значит, этот дом принадлежит ей шестнадцать лет?
Он колеблется, откладывая телефон.
— Похоже на то. Перепись 2011 года показывает, что в этом году там уже живет и ее муж Джек. Что странно, предыдущий владелец дома, Джон Питерс, тоже проживал там.
Я в тупике.
— Не понимаю.
Алекс пожимает плечами.
— Я тоже, — он глубоко вздыхает. — Может быть, из-за того, что семья бросила его, дом продали в 2001 году. Джон Питерс и его жена развелись и пошли каждый своим путем.
Я отчаянно пытаюсь все это проанализировать. Стараюсь найти в этом смысл.
Медленно произношу, скорее для себя, чем для него:
— Дом принадлежит Джону Питерсу, его жене и детям. Затем он продает дом Марте. Теперь, спустя годы, вместе с ней живет Джек. И Джон Питерс. Зачем ему туда возвращаться?
