— Ваш брат, кажется, полагает, что мы держим вас против воли. Я объяснил ему, что, несмотря на любые несоответствия, которые, по его утверждению, он обнаружил в документах, вы находитесь здесь добровольно. Будьте так любезны, объясните это ему.
Мне доставляет большое удовольствие ответить:
— Нет, это не так. Я здесь абсолютно против воли. Я пленница.
Человек в костюме ничего не произносит. Алекс говорит ему:
— Даже если бы она была здесь добровольно, еще не проводилась оценка ее психического здоровья, поэтому вы не имеете права забирать у нее вещи или запрещать ей пользоваться мобильным телефоном, а также не имеете права помещать ее на принудительное лечение.
Алекс продолжает закручивать гайки.
— Утром я наложу на вас судебный запрет. И кто знает, что будет, если история о том, что эта клиника ни во что не ставит закон, попадет в газеты. Уверен, вы согласитесь, что для клиники, заслуженно пользующейся такой прекрасной репутацией, это будет иметь очень печальные последствия.
Человек в костюме колеблется. Потом он уходит, не сказав ни слова, а за ним следуют все остальные. Мы с Алексом остаемся одни. Они оставили дверь открытой.
— Ты правда думаешь, что Марта добавляла наркотики в мою воду?
Мы сидим в его машине на стоянке возле трассы М25. Мы проехали около тридцати километров, и до моего дома нам осталось еще пятнадцать или около того.
Он смотрит в окно.
— Ну, есть три варианта. Первый, это ты сама приняла наркотики, но это было бы так безумно, что я не могу в это поверить. Второй — твое душевное состояние вызвало галлюцинации, похожие на те, которые бывают после приема ЛСД. Третий — Марта добавила наркотики в воду. Это единственное оставшееся объяснение.
— Да. Должно быть, так и есть.
— Думаешь, Джек в этом замешан?
Автомобили проносятся мимо с такой скоростью, что мусор и пластиковые стаканчики разлетаются по стоянке. Их двигатели гудят тихо, пока они далеко, звук усиливается по мере их приближения, а затем снова затихает вдали. Для лучшей видимости в ранних сумерках водители включают фары. Такое ощущение, будто мы на краю света.
— Я не знаю, — признаю я, — но убеждена, что он слишком глуп для заговорщика. К тому же он более или менее прямо сказал мне, что хочет, чтобы я исчезла только потому, что он думал, что я коп под прикрытием или работаю на конкурирующего дилера, — я издаю противный звук горлом. — Меня бы не удивило, если бы Марта подбросила ему эту идею. Это она дергает за ниточки. Марта каким-то образом знает с самого начала, что я ищу. Она носит бирку с именем Бетти на шее.
Алекс с омерзением отшатывается.
— Ты, наверное, шутишь.
— Я знаю, она хочет, чтобы я съехала. У нее точно что-то не в порядке с головой.
Алекс хмурится, наклоняя голову в сторону.
— Ей-то какая разница? Она не может быть связана со случаем на твоем пятом дне рождения: ее там не было. Что у нее за интерес в этом печальном происшествии?
— В тот день она была там, стояла у входной двери. Я точно знаю, что стояла.
Алекс улыбается, но это недовольная улыбка.
— Ты доверяешь своим глюкам больше, чем переписи и списку избирателей?
У меня нет иного выбора, кроме как сказать:
— Да, больше.
— Но в этом нет никакого смысла.
Действительно. Но смысл появится.
— Значит, ты думаешь, что они работают вместе? Марта, твой отец и доктор Уилсон?
— А как еще это можно объяснить? — голова у меня разболелась еще сильнее. — Я вижу связь между папой и доктором Уилсоном. Они старые друзья и работают в тандеме. Но я не знаю почему. Уилсон утверждает, что Марта его пациентка. Слишком странное совпадение, как мне кажется. Слушай, мне правда нужно домой.
— Ты уверена? Дело в том, что уже через пять минут Уилсон и твой отец узнают, что я вытащил тебя из больницы. Они, наверное, уже усердно работают над новым предписанием, чтобы снова упечь тебя туда. Почему бы тебе не поехать ко мне и не залечь на дно на пару дней? Там они тебя не найдут.
Его голос полон такой надежды, что мне не хватает духа сказать «нет».
— Я подумаю об этом. Сейчас мне нужно домой. Но ты можешь сначала кое-что сделать?
Он снова становится подозрительным.
— Что?
— Просто обними меня. Пожалуйста, обними меня.
Он тотчас же обнимает меня. Я исторгаю рыдания, такие ужасающе громкие, так сильно сотрясающие мое тело, что чуть не разрываюсь на части. Ужас того, что мой отец сделал со мной, что он позволил сделать доктору Уилсону, — это самый чудовищный ужас, который я когда-либо ощущала. Гораздо хуже, чем кошмары, бодрствование во сне, крики, ножи, гигантские иглы. Это самое страшное предательство. Нет, хуже всего то, что они никогда не говорили мне, что я на самом деле неродная. Когда-то я была частью другой семьи, моей родной семьи. Почему они мне не сказали?
Но я все еще не могу рассказать об этом Алексу.
— Здесь было ужасно.
— Я знаю, — он нежно и успокаивающе водит ладонью по моей спине. — Знаешь, что привлекло меня к тебе?
Я не могу ответить. Слезы душат меня так сильно, что могу только покачать головой.
— Твое лицо.
— Прекрати издеваться. Я выгляжу как птенец, которого только что выкинули из гнезда.
