И две эти части воевали между собой. Одна кричала о том, что Покровского надо отправить в ад к его дружкам, ведь за то, что он сделал, должен ответить, но другая спокойно рассуждала, говоря, что Демид и его поступки не стоят того, чтобы доводить себя до нервного срыва. Тем более понятно же, что он не остановится, а у меня нет оружия, чтобы с ним бороться. За исключением одного — полный игнор.
В моих силах только игнорировать парня и всех тех, кто захочет поиздеваться надо мной.
И это умозаключение злило меня еще сильнее. Я поклялась самой себе, что больше никто не сможет меня обидеть. Обещала до последнего защищаться, а получается, что мне придется съесть все свои клятвы и обещания.
Ненавижу то, что со мной происходит.
Ненавижу то, что никак не смогу это исправить.
Как было бы здорово навсегда изолироваться в этой комнате, зная, что отсюда меня никто не достанет. Как же не хотелось в понедельник идти на занятия. Может, уйти на больничный? У меня стресс. Это веский повод для того, чтобы остаться на несколько дней дома.
Покровский увез меня на своей машине на глазах у всех. Уверена, многие в нашей общаге видели все своими глазами. Наверное, поэтому мне было так сложно выйти из комнаты. Не хотелось видеть косых взглядов в свою сторону. Не хотелось убедиться в том, что за моей спиной будут шушукаться.
Я не люблю выделяться.
А Демид меня выделил.
И теперь приходится сталкиваться с последствиями. Я услышала голоса, когда подходила к общей кухне. Их точно было несколько. По спине пробежал холодок, когда услышала свою фамилию.
Во мне бушевала смесь унижения и злости.
У меня уходит несколько минут на то, чтобы переварить все мерзкие слова. Первое: мамина машина — это единственное, что осталось у нее после брака с Покровским. Не знаю, как у нее получилось ее забрать, но ключи ей принес какой-то двухметровый мужик, передав, чтобы больше не светилась. Второе, что было самым важным: Демид меня не снимал. Он наорал на меня и выкинул почти на обочине.
Не знаю, чем я себя выдала, но одна из девчонок, та, что пыталась меня защитить, замерла и, дернув подругу за руку, отвернулась к окну.
— Мама тебя не учила, что подслушивать нельзя?
Я молча включаю плиту и ставлю чайник.
— Не-а. Мы больше разговаривали о том, как оторвать кому-то язык, а затем замести все следы.
Девчонка выпрямляется и делает шаг назад.
— Кать, ты мне на ногу наступила.
Значит, разговорчивую стерву зовут Катей. Не знаю, для чего мне эта информация, но я стараюсь ее запомнить.
— Не пялься на меня. Я тебе не Покровский, чтобы ты так на меня смотрела.
Пытаюсь улыбнуться, чтобы хладнокровно ответить:
— Поверь, на него я смотрю по-другому. Катя!
Услышав свое имя, девчонка почему-то напрягается. Проходит секунда, потом она хватает в руки маленькую кастрюлю и выбегает из кухни. Ее подруга следует за ней, но останавливается в тот момент, когда я к ней обращаюсь.
— Спасибо, — тихо, но она услышала.
— Да не за что, — пожимает плечами. — Я ничего не сделала.
Я киваю и отворачиваюсь, собираясь помыть кружку. Я уже передумала пить чай, но мне было нужно хоть чем-то занять свои руки.
— Слушай… Ты не обращай внимания на этот пост в инсте. Те, у кого мозги есть, не поверят, а другие… Ну, они уже без мозгов, поэтому пофиг на них.
