Многие ритуалы нашей расы требуют крови. Нашей и чужой. Когда жертвуешь собственную кровь, главная опасность потерять её слишком много и ослабеть. Если дело доходит до чужой, каждый лишний глоток может стать фатальным. Кровь пьянит нас сильнее, чем любого вампира. Отключает адекватное восприятие реальности, дарит чувство всесилия. В таком состоянии крайне сложно вовремя остановиться. Потому такие ритуалы проводят со страховкой в виде другого шодена, который вовремя распознает предел и остановит увлёкшегося собрата. У меня же не было страховки, как и выбора. Настоящее чудо, что я не лишился рассудка окончательно и спустя несколько дней обратно стану достаточно адекватным, чтобы общаться с людьми без опасности сорваться и впиться им в шею в поисках вожделенной алой жидкости.
Забавно, но даже тех шоденов, кто стал одержим чужой кровью окончательно поддавшись «кровавому безумию», не привлекает кровь соплеменников. Вообще. Тем не менее, таких у нас уничтожают, потому что они слишком опасны для окружающих. Они не способны контролировать себя и противостоять жажде, и это уже никогда не пройдёт. Опознать такого вот пропащего шодена можно по глазам, они у них ярко-алые, без примеси иных цветов.
Очнувшись в этой клетке и выслушав непонятно откуда появившегося отца, гладя на собственное отражение, я был вынужден признать — к последней грани я подошёл очень близко. Прав он, ещё глоточек и всё, только смерть освободила бы меня от этого проклятия. Смотреть на собственные гляделки отвратительно красного цвета с небольшими вкраплениями бирюзового, было неприятно. Даже начал тосковать по привычному оттенку глаз, который всегда так раздражал, выдавая во мне полукровку.
По Лейри я скучал нестерпимо. Мне её безумно не хватало. Хотелось видеть её. Слышать дорогой сердцу голос. Быть рядом и убедиться, что с ней всё в порядке. Приходилось ограничиваться сухими словами отца, что в отличии от меня, она отделалась лёгким испугом. Слишком хорошо я понимал, стоит ей появиться, как я снова превращусь в одержимое жаждой крови чудовище. Слишком мало времени прошло, чересчур сильна пока жажда. Именно это сегодня и случилось, когда она пришла. Из-за этого пришлось схватиться за линию магической клети зная, что она может сжечь плоть до кости.
— Можешь говорить что угодно, — произнёс, мрачно глядя на отца, — но я не покину академию. Не вернусь в твой дворец. И не откажусь от Лейри. А если с ней что-то случится по твоей вине, я это узнаю. И ты получишь врага до конца жизни.
Несколько секунд он сверлил меня яростным взглядом. Затем резко отвернулся и плюнул:
— Мальчишка!
Дверь за спиной отца уже закрылась, но я продолжал слышать его заковыристые ругательства. Ничто во мне не отзывалось на них. Я правду сказал — не покину, не вернусь, не откажусь. Отец хочет от меня именно этого, но я уже не ребёнок и не собираюсь больше жить по его указке.
Прибыл он сюда с опозданием. Его разведчики сначала предпочли наблюдать за ситуацией. Эпидемия их не сильно обеспокоила. Во всяком случае тех, кто сами не стали её жертвой. А потом докладывать стало поздно. Врата начали вытягивать магию из пространства, делая невозможной связь между разными государствами. В этом плане местный император оказался прозорливее. Успел вызвать подкрепление, пока ещё был жив, а магия была всем доступна.
Всё уже было закончено, когда появился мой отец. Первым делом он ринулся в академию. Напугал до заикания нескольких служащих. Испытал на прочность нервы ректора, после чего вышел не герцога Эрвейского. Именно поэтому оказался я здесь. Тащить меня порталами с учётом нестабильности магического фона и моего состояния не рискнули, а очнувшись, я наотрез отказался покидать академию.
К тому моменту отец уже прознал о моих отношениях с Лейри. Всячески убеждал — она мне не пара. И здесь мне не место. Я уже пострадал за людей, хватит. Только у меня было своё мнение на этот счёт.
Мы с ним спорили до хрипоты часами. Меня раздражало его упорное желание уволочь меня обратно в свой дворец. Ещё сильнее выводили из себя слова, что Лейри меня недостойна. Ему ли судить, кто чего достоин! Он сам не святой, да и Лейри не знает. Во всём этом словесном противостоянии был лишь один плюс — оно хорошо отвлекало от мыслей о крови. Будто чуть притупляло мучительную жажду.
Отец злился на моё упрямство и свою беспомощность. Не существовало у нас законов, запрещающих учиться в академии или обязывающих шоденов жить на территории королевства. Как отец, он тоже не мог мной распоряжаться, я достиг совершеннолетия и подтвердил свой статус воина и мужчины. Он был бессилен мне приказать, потому старался упрашивать и приводить аргументы.