Своё место (СИ) полностью

Показал он мне и отца. Несколько газетных портретов, настолько точных, что люди казались там будто живые. Изображения совсем юного отца, где говорилось о его женитьбе, а позже о появлении двоих детей. Статья о принятии титула герцога. А вот изображение, где он старше, стал правой рукой императора. А здесь вовсе его жена и дети: сын и дочь. Двойняшки. При этом совершенно непохожие. Ну и совсем свежий магопортрет: герцог с семьёй на каком-то приеме во дворце.

— Запомни, Лейри, — говорил дедушка, — если с простыми аристократами лучше просто не связываться, ничего хорошего это не принесет — гнилые людишки, убеждённые в собственной значимости и исключительности — то герцога Эрвейского и его семейства нужно избегать. Он ничуть не лучше своего папаши и стоит ему понять, кто ты такая, как он тебя не пощадит. Уничтожит, как когда-то его отец твою бедную мать.

Приближалось лето, дедушка таял на глазах и постоянно повторял, что так много нужно рассказать, столькому не успел научить. А меня душило отчаяние из-за осознания неотвратимости чудовищной потери. Всё своё время я проводила с ним и молила богов, чтобы не забирали единственного родного человека. Боги оказались глухи. В первый день лета дедушки не стало.

Первые дни после смерти дедушки оказались словно подёрнуты дымкой. Как он и завещал, я сожгла его тело на закате. А потом полумёртвая от горя сутками пялилась в пространство, заставляя себя дышать. Мне не хотелось жить. И только его слова, что я должна быть сильной и стать счастливой вопреки всему, заставляли цепляться за реальность и жизнь. Постепенно стало легче. Мне было безумно больно, но я поняла, что жизнь не кончилась. Солнце всё также встаёт и садиться, люди занимаются своими повседневными делами.

Вскоре я осознала, что имел ввиду дедушка, когда говорил, что мне тут жизни в любом случае не дадут.

— Когда меня не станет, уезжай, — убеждал он. — Здесь тебе жизни не будет. Ты не такая, как деревенские парни и девки. Совсем иная. Слишком хороша для них. Они это знают, потому только сильнее хотят тебя заполучить. Меня они бояться, потому не суются. Но как только меня не станет, ты останешься одна, такая беззащитная и желанная для этих скотов. Они уже сейчас слюнями давятся и мне очень больно и страшно, что без меня они могут тебя обидеть.

Он знал. В отличии от меня, которая ничего не замечала, дедушка видел алчущие взгляды деревенских парней и ненавидящие девчонок. Наверное, именно поэтому он последние годы не брал меня с собой в деревню. Но мне нужно было туда. Продать травы — на дорогу и жизнь нужны деньги, сообщить старосте, что уезжаю.

Визит прошёл хорошо. Травы пришлось отдать по дешёвке, но иначе было слишком долго и хлопотно искать покупателей. Староста заметно расстроился узнав о моём отъезде, отговаривал. И я засомневалась. Уезжать не хотелось. Тут мой дом, где знакома каждая травинка и камешек на дороге, а там — большой, неизведанный и пугающий мир. А то что парни смотрят голодными глазами, да Мрак с ними! Пусть смотрят, мне они не интересны и если кто будет свататься — откажу. Не будут же они применять ко мне силу?

Наивная идиотка!

Ганя, средний сын деревенского кузнеца и первый парень на деревне, заявился, когда на улице стояла непроглядная темень. Услышав стук в дверь, я, привыкшая, что к дедушке за снадобьем могли пожаловать даже среди ночи, открыла дверь без всякой задней мысли.

— Попалась, — неприятно ухмыльнулся парень. — Ты даже не представляешь, сколько я ждал. Как увидел тебя два года назад, так и понял, что мне нужна ты и только ты. Только старый ведьмак стерёг тебя, как дракон сокровище. Ну ничего, сегодня ты станешь моей, а потом быстро свадебку справим. Не бойся, Илей, я буду нежен.

От ужаса я онемела. Какая же я дура! Предупреждал дедушка, велел сразу уходить. А я всё медлила, сомневалась. Да ещё и дверь открыла посреди ночи, как последняя недалёкая идиотка.

Зато Ганя медлить не стал. Шагнув вперёд, он грубо притиснул меня к себе и заткнул рот мерзким, слюнявым поцелуем. В страшном сне не могла подумать, что мой первый поцелуй будет таким! Накатила тошнота. Собрав все силы начала отбиваться.

— Не сопротивляйся, а то будет хуже, — прошипел Ганя, перестав терзать мой рот.