Глубина конфликта, в котором оказалось европейское сознание, заключается еще в том, что оно, стремясь к все более видимому знанию, увеличивая масштабы данного, не замечает отсутствие этого знания среди творимых им пространств, оказывающихся всегда заполненными. Исток стремления к жертвоприношению, что позже определило природу самого сознания, следует, вероятно, искать в желании философа постичь причину присутствия, сделать присутствие видимым. Казалось, принесенная жертва поможет раскрыть секреты мира, который, будучи данным, сохраняет между собой и сознанием неопределенную дистанцию. Объект, жертва сознания, направлялся к миру и требовал от него желанного появления в том, что именовалось бытием. Мир должен был не только быть данным, но и предстать таковым, он должен был оказаться в его ожидаемом зрительном универсуме, стремившемся к максимальной заполненности. Глаз философа ждал откровений, он стремился увидеть мир целиком в то время, когда его разум расщеплял этот мир на куски, создавая нужные пропорции и подготавливая себя к встрече с сущим. Когда последнее обернулось во всей своей недоступности, то других средств, кроме его насильственной инкарнации в данном, не оказалось. Такими были начальные попытки мыслить сущее в существующем, сделать его принадлежным к бытию присутствия. Философы никак не хотели мириться с тем обстоятельством, что их знание о сущем строилось на основе ими увиденного, но не сводимого к доксе или эпистеме факта, противостоявшего непосредственной связи между разумом и истиной. Путь к истине сущего совпал с путем жертвы: отправленное в область неизвестного, скрытое в еще неразгаданном мире, сущее вернулось к сознанию в виде абсолютной загадки, потребовавшей своего решения с непростительной настойчивостью.
