Меня задалбывает просто стоять и смотреть на лучшую подругу, которая, судя по выражению лица, явно очень хочет сбежать куда подальше. Я даже не хочу обдумывать мотивацию её побега. Мне надоело. Я устала на неё злиться.
Я делаю к Эльке малюсенький шажок.
Один. Шажок.
Сантиметров тридцать длиной. Практически бесконечность!
Все остальное расстояние Элька преодолевает уже сама, вцепляется в мои плечи и взахлеб ревет.
— Прости-и-и-и… — доносится сквозь всхлипы, а я…
А я тихонько дышу, поглаживая эту дурынду по спине. В груди копошится обида, но облегчения все равно больше, я будто прижгла ранку зеленкой, и она немного пощипывает.
Не все я могу простить. И не всех. Эльку… Эльку могу. Она дура — но она своя дура. Много для меня сделавшая. Одно жалко — окончательно это забыть вряд ли получится. Так и будет тень Анисимова маячить между нами. Но мы, в конце концов, взрослые тетеньки, из-за мальчика драки устраивать не будем.
— Тыщу лет не видела тебя такой разбитой, — чуть улыбаюсь я, а Элька нервно вздыхает, улыбается — впервые за весь этот разговор — действительно радостно, не натянуто.
— Никому не рассказывай, что я такой бываю, — тихо шепчет она и отстраняется, стирая с щек слезы. — Особенно Варламову. Он меня сожрет. И не подавится.
Я чуть пожимаю плечами. Не скажу. Ему — не скажу, еще не факт, что у меня будет повод.
Наверное, какая-то грусть на моем лице все-таки отражается, потому что Элька становится чуть собраннее, напряженнее.
— Поль, что у вас с Варламовым вообще творится? — такое ощущение, будто Элька ступает на тонкий лед — до того осторожно звучит её голос.
Я пожимаю плечами.
— Это сложно описать в двух словах.
— Значит, опиши в ста двух, — Элька категорично качает головой. — Давай. Ты у меня за словом сроду в карман не лезла. Рассказывай.
Когда не очень хочешь разговаривать — чем угодно себя займешь. Вот я например ловлю себя на пристальном наблюдении за тем, как на той стороне улицы мальчик в рыжей спецовке моет окна ресторана. Причем траекторию движения руки с губкой отслеживаю.
— Он вчера предложил мне начать все заново.
Вчера. Такое ощущение, что прошла целая бесконечность с того разговора на верхушке Останкинской башни. Столько мыслей пролетело в моей голове за это время, и как снег на голову свалилась эта вот ерунда со срывом сдачи книги.
— А ты? — настойчиво интересуется Элька.
— А я его отшила, — вздыхаю я. — Накрепко.
И на самом деле — пусто об этом даже говорить. Я хотела дать себе время подумать, а теперь боюсь, что за это время он успеет себя на кого-то другого переключить. Ведь с этим у Варламова нет никаких проблем. Девочки на него так и вешаются, ничего не поменялось. Просто на некоторое время он развлекался мной.
— Но почему? — удивленно спрашивает Элька. — Полин, он же на тебя так залипает, как в универе не залипал. Он тогда мог за тебя в землю закопать, а сейчас еще и сверху бетоном зальет.
Почему-почему. По кочану!
— Я не знаю, Эль, — я выдавливаю вымученную улыбку. — Ну вот скажи, как нам с ним с начала начинать? Что изменится? Он ушел от меня, потому что ему стало со мной скучно. Он получил контракт в студии, поймал звезду, решил, что такая посредственная жена ему не подходит…
— Так, стоп, — Элька резко дергает головой. — Поль. Мы сейчас ведь про Диму говорим. Про того идиота, который влез в закрытый лифт, лишь бы тебя там клаустрофобией то комы не укатало. Про того, кто умудряется переболтать меня, а при тебе — чуть ли не язык глотает. Так что давай сейчас вот эту чушь вырубим и посмотрим в глаза фактам. Как я сохла по Анисимову, земля бы ему была пухом, так Варламов сохнет по тебе. И вот как хочешь живи с этим.
— Он от меня ушел, — устало напоминаю я.
— Потому что это для него был единственный способ дать тебе писать, — рявкает Элька так громко, что даже пара прохожих на той стороне улицы оборачивается. Заметив это, Кольцова приглушает тон.
— Дело ни разу не в его контракте и в том, что он зазвездил. Это я Диме тогда наговорила гадостей, он очень впечатлился…
В моем мире и тихо, и звонко, а воздух такой колкий, будто в нем витают незаметные ледяные колючки. Нет, Дима мне говорил об этом их разговоре с Элькой, я помню.
Но… Неужели Элька говорила с ним об этом именно перед разводом? Почему-то мне думалось, что после, почему-то думалось, что она предъявила ему за тот мой первый депрессивный год.
И Дима… Из-за этого? Мне он сердце вырвал из-за этого?
Он мог бы сознательно перестать на меня давить, но предпочел самоустраниться. И с одной стороны — цель-то благородная, многое объясняет, многое оправдывает. И если отдавать себе отчет — прагматичный отчет — мне это пригодилось. Я встала на ноги, расправила крылья. И Дима тоже, и встал, и расправил.
И все равно обидно!
— Значит, хочешь мою женщину, да, прыщ? — едко интересуюсь я. — Как далеко ты раскатал свою губу, унылый. И куда её тебе натянуть, твою губу, чтоб ты не спотыкался? На задницу?