Темной ночью одели рязанцы доспехи тяжелые, повязали на головы платы белые. Сняли сноровистые люди дальние мунгальские сторожевые посты. И пошли рязанцы ходко на крайний холм необъятного мунгальского стана. Как резвая морская волна вздымается на берег, так разанское ополчение под покровом тьмы взметнулось на занятый супостатами холм. Мчались к вершине, сминая сонных ошалевших мунгалов, что выскакивали ополоумев из своих походных шатров. И метались мунгалы в пляшущей полутьме костров, и наскакивали на рязанские топоры и копья. Рязанцы в ночной темноте мстили за поругание, – бодали захватчиков копьями, молотили кистенями, секли топорками, стреляли стрелами… Кабы побольше рязанцев!… Мунгалы крепки в бою, положен им еще их давнишним великим каганом Чагонизом по мунгальской правде-ясе нерушимый завет, что если кто бросит своих товарищей в бою, тому положена неминуемая смерть. Потому несмотря на внезапный испуг, кричали гортанно мунгальские командиры, пытаясь стянуть растерянных воинов к вожакам. Многие мунгалы пытались встать в круги, и рязанцы платили кровавую дань, чтобы вычистить от них холм. Где-то там, на вершине встретил своего последнего врага и насмешник-острослов Бунко… Но смяли, смели с вершины и погнали вниз с холма, и били в низине, укладывая в снег, и казалось даже, что в том порыве сейчас влетят и на второй большой холм, на котором продолжался бесконечный стан мунгальского войска. Свистели испуганные степняки, метались степные кони, выискивая хозяев или убегая пуча глаза от страха. Резвилась дружинная русская конница, ибо нигде так не раздольно конному, как догоняя бегущих пеших. Пели русские мечи – серпы войны, собирая свою жатву человечьими колосьями. Рязанская пехота старалсь не отстать от конницы. Но пешцам тяжело бегать в бронях и полушубках по снежной земле, второй склон оковывал ноги усталостью. Межислав поставленный начальным во главе пешей сотни ополченцев со всей своей воинской выучкой почувствовал, что грудь сейчас разорвет бронь, и собственный хрип выворачивал челюсть.
А на том втором холме уже ярко разгорелись костры и строились мунгалы, и полетели вниз стрелы, тонко свистя в звонком зимнем воздухе, да глухо впиваясь в людей. Это были нестройные выстрелы, но стало ясно что сейчас упорядочатся стрелки и тогда рязанцев начнут избивать залпами… Поняли это и князья. Спели звонкие трубы на отход, и дружинники княжьи тотчас слажено поворотили коней, стали отходить, оттягиваясь к первой взятой вершине, и глядя на них потянулись назад ополченцы; кто посметливей отходил и не ждал, а непонятливых и увлекшихся погоней образумили летящие с темного неба стрелы. Закрывшись щитами русские отползли на взятый холм.
А стянувшись на холм, уцелевшие князья стали держать совет, – что делать дальше? Ударили хорошо, крепко запомнят мунгалы русские гостинцы. Дорого заплатили поганые за вероломное оскорбление!.. Да слишком много диких. Скоро оправятся они от нежданной атаки, подтянут силы, и… И что делать будем, братие и дружина? Примем бой здесь, или же отступим, пока возможность есть? Решили уцелевшие князья и нарочитые бояре, что за честь свою русичи Батыю ответили, здесь что могли, сделали. А теперь, надо отходить. За спиной Рязань с женами, пока живы ратники, – им надежда есть. Может, другие князья узнав про набег рязанский все же пошлют свои полки, и тогда вместе отразим поганых. Только вот как отходить? Большая часть войска пешая. Догонят мунгалы, насядут, – конец поредевшему войску. Время бы нужно выгадать.
…Утро. Сидит на санях-розвальнях молодой воин по имени Межислав. Круг его воспоминаний почти замкнулся.
***
Окидывает Межислав взглядом округу. Красива поутру земля… Просветлел под зарей лежащий вдалеке слева, по краю мелкий редкий лесок. Сейчас там твердь, а в теплое-то время там топко, рясь лежит… Сани-розвальни, на которые присел Межислав на холме стоят. Напротив же – другой холм. И на том другом, – будто черная плешь его проела, – виден стан поганых татров да мунгал. А между холмами, по склонам и в низине, утомясь тяжкой встречей, прилегли на вечный отдых воины. Лежат вповалку и незванные степняки и русичи из рязанского полка. Лежат русичи, снег собой испестрили, раскинулись вольно, щедро кровь алую по земле течь распустили. Лежат рязанцы: и смерды, и горожане, и бояре из княжьих дружин. Все уровнялись во смертном часе, полегли, общую чашу испив. И если что и радует Межислава, когда он меж двух холмов кидает взгляд, так то, что мунгалов-находчиков лежит здесь многим больше.
