Прожитая мною жизнь не только моя, но и его. Его интересует все, что случилось после того, как мы оказались по разные стороны черты, отделяющей живых от мертвых. И особенно то, что было после войны.
— Трудно было?
— Трудно. Кому — больше, кому — меньше. Но всем трудно. Главное, что нас приняли, понимаешь?
— Чувствовали себя виноватыми?
— Да, было. Мы ведь не все сделали, что могли, для Победы. Я хочу сказать: мы — живые.
— А теперь?
— Теперь уже нет. Мы вернулись к своему измученному героическому народу. Слились с ним. Восстанавливали страну. Большинство из нас — коммунисты.
В разговор вмешался политрук. Он повернулся, спросил:
— А ты?
— Я тоже.
Политрук задумался. Долго молчал. Я не выдержал:
— Знаю, о чем ты думаешь. Не оправдал я твои надежды. Ни на поле боя при Лиепне, ни в Гаммерштейне — я бежал, когда ты схватился насмерть с врагом и тебе нужна была моя помощь, ни в Штуттгофе. Там я замкнулся в себе, спрятался в каморке. Пытался уйти от «черной дыры».
Вот ты, ты боролся. И Мишка Флейта боролся, и Качарава[37], и группа восьмидесяти трех из Гаммерштейна, и моряки с «Сибирякова», и другие наши ребята. Большинство из вас не вернулось из Штуттгофа. А я, я прятался в ревире, под белым халатом врача.
Политрук кивнул.
— Не хватило меня на четыре года борьбы, — признал я с горечью. — Ты пожертвовал собой. Я выжил.
— Иных интеллигентов и на неделю не хватило, — усмехнулся Черемисин. — Потом добавил: — Ты не предал… и прошел с нами длинный путь.
— Ты боролся словом. Я не умел.
— Учись. Борьба не окончена.
Поколебавшись, я спросил:
— Скажи, политрук… дал бы ты мне рекомендацию?
— Дал, — спокойно ответил Черемисин, — только помни, что ты — помполитрука. На всю жизнь. С тебя особый спрос. Меня-то уже нет.
Наступило молчание. За окном сверкали огни Москвы. В полутьме мы сидели втроем, связанные общим прошлым и общим будущим.
Не в этом ли смысл и счастье жизни?
Не обеспеченность, не семья, не узкий круг друзей жизненно важны для человека, а ощущение общности и взаимопонимания с народом, среди которого он живет, с обществом, в котором он работает! Но зачем говорить это Старику и Черемисину? Они знают это лучше меня.
Чтоб нарушить молчание, Старик взял шкатулку на письменном столе, стал перебирать значки, медали и ордена.
— За что дали «Красную Звезду»?
— За побег из Гаммерштейна. Но я не заслужил. Это твое.
Старик усмехнулся.
— А орден Датского Красного Креста?
— За врачевание в Штуттгофе и во время «марша смерти». Тоже незаслуженно. Мне было легче, чем другим.
— Не тебе дали, — резко перебил политрук, — а всем нашим врачам. Особенно тем, кто не вернулся.
Старик подержал в руках памятные медали из разных стран.
— С ребятами оттуда встречаешься?
Я рассказал о наших товарищах по концлагерю из западных стран. Их встретили как героев, когда они вернулись домой из концлагерей. Им предоставили особые права и материальные блага. Но разве в этом было основное?
Психологический путь, пройденный в концлагерях, — путь борьбы и лишений, — не прошло население большинства западных стран. Как правило, широкие слои обывателей стремились забыть прошлое, откупиться от него и скорее вернуться к основному правилу буржуазного общества: каждый за себя. Фашизм? Сотрудничество с Гитлером? Досадные, мол, исключения. Исторические ошибки.
— Представляешь, Старик, как им тяжело, нашим ребятам, когда вновь зарождается фашизм в так называемом «свободном» обществе?
Старик кивнул, задумался.
— Тебе повезло, Студент.
— Знаю.
Не отрывая глаз от панорамы ночного города, политрук спросил и указал на окно:
— Они что, другими стали?
— Всякие есть. Но таких, как ты, много. Я хочу сказать — в душе таких, как ты.
— Жаль, что мне не довелось…
Я промолчал, вернулся к рукописи, напечатал несколько страниц.
— Машинку чинить надо, — заметил политрук, — как-нибудь займусь. А о будущем все так же мечтаешь, как в Екабпилсе?
— Про себя.
— Коммунизм — вот он. — Черемисин кивнул на огоньки.
— Да. Лишь бы дали достроить…
Я рассказал про атомные, водородные и нейтронные бомбы, про крылатые ракеты, бинарный газ и биологическую войну. Про Хиросиму.
— И они могут решиться на это?
Я пожал плечами. Старик промолчал. Черемисин прошелся по комнате, потом сказал:
— Если они прибегают к таким угрозам, значит, они уже проиграли. Но мир надо сохранить. Ради будущего.
— Ради детей, — добавил Старик.
Политрук постоял еще немного, потом кивнул и позвал Старика.
— Ну ладно, прощай. Пойдем, Старик.
Черемисин подошел к письменному столу, взглянул на исписанные листки. И приказал.
— Пиши!
