Сейчас на ямки не было никакого намёка. Может быть их сначала и вырыли, но как только сняли вёдра, кто-то навалил на костры большие коряги, целые стволы, так, что два кострища соединились в одно. Теперь почти всё прогорело, огонь сдвинулся к середке, а вокруг сплошным слоем лежала зола. Степаница, он же Шеф, сразу разулся и пошел босиком по золе, имитируя гримасами страшные муки.
Начал накрапывать дождь, решили вернуться в палатку, но забрались в неё все кроме "ашной" троицы. Те просто подкинули в костёр побольше дров и остались. Виноградов сказал Тодоришину:
--Ну что, пока мы сыграем, - и на тихое возражение добавил, - Ничего, кто сейчас подойдёт, дождь ведь.
Они взяли по гитаре, заиграли и запели вполголоса. Песня тоже была не из концертных, что-то про солдатские лагеря, которые приглашали женщин обязательно их посетить, сулили за это хороший заработок, а в противном случае - полную утрату привлекательности. Короче, тоже под дворовую, но, сложнее, наверное, какого-нибудь самодеятельного автора. Хотя, вообще, всё это музицирование уже надоело, давно пора было спать.
Но в палатке у нас царил хаос. Просто лежали наспех брошенные рюкзаки. Никто и не помышлял, как это обычно делается, сложить все рюкзаки в ряд к изголовью и застелить на ночь одеяла. Еще не кончилось пение двух дружков, а Олег и Костя выудили из рюкзаков свои одеяла и приткнулись спать, кому где придётся. Я тоже улегся, но не засыпал. Так бывало всегда, обычно в палатке я погружался в сон из последних. А на этот раз меня еще и что-то томило.
Тодоришин и Виноградов ограничились одной песней и улеглись следом. Дождь забарабанил сильнее, сверкнула молния. В палатку влезли запоздавшие трое, пробрались в самый дальний угол, но спать укладываться не собирались. Сначала им показалось тесно, рюкзаки мешали.
--Сложи их вон на этого, длинного.
Положили на Виноградова рюкзаки. Тот спал, как ни в чём не бывало. Следующим по тому краю спал Олег. Я лежал недалеко от него, но уже ближе к противоположной стенке. Дальше Тодоришин, и уже почти у самого выхода Костя. Троица закурила.
-- Какой у него нос здоровый, - кто-то потеребил Виноградова за нос, тот продолжал спать. Я ждал, что будет дальше.
-- И этот тоже дрыхнет, - это уже относилось к Олегу. - Харкнуть на него что ли?
-- Погоди, у меня паста есть. На.
С пастой, это были старые пионерские шуточки. Но теперь, среди взрослых? Неужели до этого дойдет?
--Да не на лоб. На щеку, как у индейцев. Вот! (чиркнула и посветила спичка). В самый раз. Чингачгук! Большой змей.
Частые мелкие смешки.
Я понимал, что следующим буду я. Поэтому забормотал что-то, будто во сне, несколько раз перевернулся. В дальнем углу затихли.
Между тем продолжало громыхать, дождь усилился еще больше. Ветер дул как раз с той стороны, в которую у нас был повёрнут вход палатки. Через сетчатые застегивающиеся створки, ставшие из-за вздернутости палатки как бы частью крыши, полетели водяные брызги. Сорокин и Тодоришин проснулись, сдвинулись в мою сторону, я прополз еще дальше. Кабанам осталось совсем мало места, но это их не смущало, они пока сидели и переговаривались. Ребята заснули, стал подремывать и я. Вдруг что-то толкнуло в бок. Я вскинулся, думая, что это какие-то новые дурацкие шутки тех же шутников. Но разбудил меня Костя Сорокин.
--Давай флягу!
Я не сразу сообразил, зачем. Гроза уже прошла, дождь лил совсем потихоньку. Оказывается, случилась новая неприятность. Со склона теперь бежали ручейки воды и затекали через порог палатки. Костя, разумеется, почувствовал это первым. Надо было остановить воду. Он сообразил как. Подсунул под резиновое днище палатки одну флягу, другую. Образовался барьер, но для его завершения требовалась третья фляга.
В палатке было сумрачно, но не темно. Уже брезжил рассвет. Мы поддоткнули третью флягу, оставив залитым самый вход в палатку. Костя заснул, но я, опасаясь новых выходок, старался не засыпать. Но вот шорох капель по крыше затих совсем, и троица, как по команде вылезла наружу. Теперь можно было и подремать.
Когда я проснулся, солнце уже светило вовсю. В дальнем краю палатки сопел Корольков. Стулов и Степаница дрыхли без задних ног прямо у входа, в луже воды, которая стала черной от пепла. Такими же черными были их ноги, до самых, засученных по колено штанов. Заляпаные кеды валялись снаружи. Больше в палатке никого не было, полог расстегнут, в лагере легкий утренний шум и гомон.
Я выбрался наружу, и тут подошла Алевтина Васильевна. Заглянула в палатку, покачала головой:
-- Ну что? Наделали дел!?
Обращалась она ко мне, а этих спящих гавриков как будто и будить не собиралась.
-- Конечно, текла вода. Здесь же как решето.
Я начал что-то бормотать, дескать, не хотелось ставить в сторону коровьей фермы, кто знал, что с этой стороны будет ветер.
-- Да вы что, не знаете, как ставить палатки! - наша руководительница разошлась уже в полный голос. - Никогда не приходилось! Что, первый раз, что ли!
